Этика доброй воли

Стадии исторического развития часто ассоциируют с шагами персональной жизни. Ежели пользоваться данной для нас аналогией, то этика Канта приходится на период европейской истории, сравнимой с периодом людской зрелости, иногда индивидум освобождается от родительской опеки, и останавливается полностью самостоятельным.
Буржуазное развитие европейских государств значило, что они в духовной жизни освобождаются из-под власти религиозно-церковных пастырей и ориентируются на науку, просвещение, в политике перебегают от отеческих форм правления к республиканским, аппелирующим к воле цельных людей, в экономике разрывают ремесленно-цеховую оболочку и раскрывают простор бескрайней беглой конкуренции.Стадии исторического развития часто ассоциируют с шагами персональной жизни. Ежели пользоваться данной нам аналогией, то этика Канта приходится на период европейской истории, сравнимой с периодом людской зрелости, иной раз индивидум освобождается от родительской опеки, и делается полностью самостоятельным.
Буржуазное развитие европейских государств значило, что они в духовной жизни освобождаются из-под власти религиозно-церковных пастырей и ориентируются на науку, просвещение, в политике перебегают от отеческих форм правления к республиканским, аппелирующим к воле целых людей, в экономике разрывают ремесленно-цеховую оболочку и раскрывают простор беспредельной легкой конкуренции. Во целых сферах жизни оказались подорванными многолетние традиционные устои. Надежность циклического развития сменилась риском неопределенного грядущего. Публичные конфигурации оказались настолько глубокими, что они сделали новейшую людскую ситуацию, сущность тот или другой можнож водилось бы охарактеризовать как возникновение легкой личности, переход от снаружи-предзаданных форм поведения к персонально-ответственным.
Во 2-ой половине XVIII века, иной раз Кант разрабатывал близкую философскую порядок, окрепшая буржуазная цивилизация приготовлялась прямо и совсем сбросить с себя оболочку средневеково-материалистических отношений. Для духовной санкции процесса эмансипации личности требовалось новое обоснование нравственности. Надо водилось ответить на вопросец: может ли личность в самой для себя отыскать ту твердую порядочную опору, тот или другой она ранее отыскала вне себя – в природе, социальной среде, господе? Принесенную тему нельзя водилось решить в рамках обычных этических налаженности. Эмпирические принципы морали, самостоятельно от того, шла ли речь о естественном себялюбии как у Гельвеция и Мандевиля, врожденных нравственных эмоциях как у Шефтсбери и Хатчесона либо о воспитании и правлении как у Монтеня и Гоббса, покоется, как подчеркивает Кант, на случайных основаниях. Теологический принцип морали властен от таковой случайности, но он оказывается для жителя нашей планеты наружным. Эмпирическая этика не могла разъяснить безусловности, общезначимости морали, а теологическая этика – ее субъективной, внутриличностной укорененности. Кант восоздает теоретическую установку, тот или иной органически соединяет два этих причины. Изъясняя, отчего проваливались все предшествующие пробы обоснования нравственности и в чем состоит оригинальность его собственного вывода, он черкает: Все соображали, что человек близким длинном связан с законом, но не додумывались, что он подчинен только лишь свойскому собственному и тем более всеобщему законодательству и что он должен поступать, только сообразуясь со собственной своей волей, определяющей, все же, всеобщие законы сообразно цели природы[1]. Все былые принципы морали имелись основаны на гетеропозиции воли, т.е. они находились за рубежами самой работающей воли. Кант перевернул это представление и осмыслил нравственность как самозаконодательный принцип, внутреннюю основание воли в особе каждого мудрого существа.
Этику Канта принято нарекать этикой длинна, что, очевидно, правильно. Все же надлежит обладать ввиду, что вопреки средним смысловым оттенкам, связывающим понятие длинна с наружным принуждением, кантовский долг глодать ничто другое как чистота порядочного мотива и твердость высоконравственных убеждений. Сквозь долг утверждается высоконравственная ценность, присущая каждому человеку как мудрому и поэтому добронравному существу. Оттого этику Канта полностью можнож также именовать этикой личной автономии, персональной свободы и ответственности. Все же, пожалуй, поточнее в итоге водилось бы именовать ее этикой хорошей воли. Она прибывает основной и, вероятно, единственной научно-философской концептуализацией морали, полностью запирающей ее на личность. Кант обогатил европейскую культуру и философию представлением о порядочном добродетели как генеральном личностно-образующем признаке жителя нашей планеты.
Практическая философия Канта систематически разработана в 3-х твореньях:Основоположение метафизики нравов (1785), Критика практического разума (1788), Метафизика нравов (1797). К ним прилегают составленные по позднейшим записям лекции по этике. Вокруг этих генеральных работ группируется крупное численность творений, осматривающих нравственные вопроса в взаимоотношения с иными вопросцами: Ответ на вопросец: что этакое просвещение?) (1784), главная число Критики возможности суждения (1790), Религия в рубежах только лишь разума (1793), О постоянном мире (1795), Антропология с прагматической точки зрения (1798), и др. Творения, собранные в предоставленном томе, ключевым образом посвящены обоснованию морали, осматривают вопроса теоретической этики. На их мы и остановимся.
Ориентация на безусловное.
Во внедрении к Основоположениям метафизики нравов Кант определяет одно из аксиоматических оснований собственной теоретической этики: Каждому надо согласиться, что закон, ежели он обязан иметь множество нравственного закона, т.е. базой обязательности, обязательно держит в для себя безусловную необходимость (223). Иной раз, к образцу, говорится не лги, то есть в облика, что этого нельзя сооружать никому, никогда и ни при каких соглашениях, этого нельзя сооружать не совсем только человеку, да и хоть какому иному мыслимому существу, ежели оно находится на степени жителя нашей планеты, ежели быть достойным выше его. Настолько же категоричными безусловными прибывают все остальные нравственные нормы. 10 заповедей Моисея, обряд у Конфуция, вера в Аллаха у Мухаммеда, любовь у Иисуса Христа не знают исключений. Они глодать то, по этому индивиды заслуживают близкую людскую определенность останавливаясь один-одинешенек китайцем, второй евреем, 3-ий мусульманином, 4-ый христианином. В их в этих высоконравственных законах задается безусловный граница жителя нашей планеты, та первооснова бранная черта, тот или другой нельзя переступить, не утратив людского свойства. Они оттого не знают исключений теснее по определению, ибо препровождают собой конституирующую основание людского бытия. Наиболее того, само обилие людского бытия в его личных воплощениях, фактически неисчерпаемой конкретности и исключительности вероятны только лишь благодаря его вначале данному и безусловному добронравному единству. Нравственность очерчивает само место людского бытия.
Не изощренные сборки философов, а общераспространенные представления о морали связывают ее с идеей безусловного. Это – близкого рода истина культуры, тот или иной делается начальной базой кантовских раздумий о нравственности. В предоставленном случае, все же, речь не попросту о истине, а о специализированной истине, близкого рода истине аксиом. Теоремой величается положение, не вызывающее доказательств, ибо там нечего подтверждать. Представление о абсолютности высоконравственных законов прибывает положением, не призывающим доказательств, ибо его невыносимо доказать. Доказать безусловное – означает удостоверить, что оно таким не прибывает. Оттого, разговаривает Кант, основание порядочной обязательности должно отыскивать не в природе жителя нашей планеты либо в тех обстоятельствах в мире, в какие он поставлен, а a priori необыкновенно в понятиях девственного разума (223). Либо, разговаривая по иному, нравственность выделяется от познания, тот или другой черпается из опыта либо удостоверяется им.
Отталкиваясь от опыта, в рамках нормального познавательного рассуждения невыносимо, к примеру, доказать, что нельзя убивать жителя нашей планеты. И как только лишь эта неувязка переводится в познавательно-прагматический контекст, кидается на весы разумной калькуляции, чтоб подсчитать плюсы и минусы, выгоды и утраты, то оказывается что убивать можнож. Свидетельство тому – деятельно обговариваемая и практикуемая в ругательные годы неувязка эвтаназии. В один-одинешенек из настолько бессчетных за ругательные годы споров о сталинских репрессиях я услышал таковой аргумент в их извинение: Ведь люди смертны. Какая точность суждения! Люди и в самом процессе смертны. Тот, кто сеет погибель, тоже смертен. И отчего бы это событие не утилизовать с предопределенной полезностью для дела, где нужно ускоряя погибель, где нужно оттягивая ее сходственно тому, как мы утилизуем, так, множество воды, рассеивая ее чтоб поливать пашни либо, навыворот, собирая, чтоб приводить в движение электротурбины? Как мы начнем рассуждать о том, отчего нельзя убивать, мы теснее дозволяем убийство. Ибо это – не предмет рассуждения и познания. Наиболее того, сама способность рассуждать, логически поочередно думать вероятны только лишь поэтому, что положение не убий выводится из под компетенции закона достаточного основания. В морали нет той расчлененности бытия и сознания, тот или иной дозволяет сказать о знании. Ежели человек не убивает второго жителя нашей планеты, то это означает, что он знает, что убивать – нехорошо. Ежели же человек знает, что убивать – нехорошо, но убивает, то отсюда надлежит, что по сути он этого не знает. Кратче разговаривая, мораль с ее притязаниями на абсолютность – не вопросец доказательств, а вопросец выбора. Она свидетельствует не о том, что человек знает, а о том, на каком степени развития он находится.
Нравственность не заходит в сферу познания. Она сама образует предназначенную сферу – сферу ценностей. Их различие состоит в том, что познания черпаются из мира, а ценности творят мир. Познания укрепляют содержательность мира, его неистощимое предметное обилие, молвят о том, как устроен атом, что находится на невидимой стране луны, отчего взяла озонная дыра и о почти всех иных очень увлекательных вещах. Мораль же организует мир человечьих отношений, задает их самую совместную основание; она глодать то, по этому китаец прибывает китайцем, лезгин – лезгином, российский – русским, католик – католиком, правдивый человек – правдивым человеком и т.д. Познания постоянно прибывают познанием о объекте, даже в том случае, иной раз идет речь о познании жителя нашей планеты. Мораль же постоянно исходит из субъекта, даже в том случае, иной раз она постулируется в качестве закона универсума. Познания раскрываются, обнаруживаются, а моральные рамки избираются, инсталлируются. Основные беспристрастны, самостоятельны от познающего, 2-ые субъективны, произвольны.
Светло разумея, что в нравственности идет речь не о законах по тот или другой все происходит, а о законах, по тот или другой все обязано происходить, Кант верно разводит два вопросца: а)каковы принципы, законы морали и б) как они реализуются в опыте жизни. Согласно и нравственная философия разделяется на две количества: на априорную и эмпирическую. Главная им называется метафизикой нравственности либо фактически моралью, а 2-ая – эмпирической этикой либо фактически антропологией. Соотношение меж ими этакое, что метафизика нравственности предшествует эмпирической этике либо, как выражается Кант, должна иметься впереди (224). Показывая поистине спартанское мужество идеи, Кант утверждает, что нравственный закон остается непоколебленным даже в том случае, ежели в его доказательство не будет предъявлено ни 1-го образца. Наиболее того, сама достоверность нравственного закона прибывает чисто негативной, решающим доводом в его прок может рассчитываться то, что и в опыте нельзя отыскать ни 1-го образца, где бы он метко соблюдался (367).
Мысль, сообразно тот или другой девственная (теоретическая) этика не зависима от эмпирической, предшествует ей, либо, что одно и то же, мораль может и соответственна иметься определена до и даже вопреки тому, как она явлена в мире, искренне вытекает из представления о высоконравственных законах как законах, владеющих безусловной необходимостью. Понятие безусловного, ежели оно вообщем поддается определению, глодать то, что держит родные основания в для себя, что самодостаточно в собственной неистощимой полноте. И безусловной прибывает только лишь экая необходимость, тот или иной ни от чего же второго не зависит. Оттого проговорить, что нравственный закон владеет безусловной необходимостью и проговорить, что он никак не зависит от опыта и не вызывает даже доказательства опытом – означает проговорить одно и то же.
Укрепляя этот фактор, надлежит отметить: основоположения кантовской этики обладают ту изюминка, что они все указывают товарищ на приятеля, выводятся товарищ из приятеля. В этом смысле, так как мы начали рассмотрение кантовской этики с суждения о абсолютности морали, то все остальные основоположения могут иметься интерпретированны как логические следствия либо другая формулировка предоставленного суждения. Шопенгауэр уподоблял близкое учение Фивам, все 100 ворот тот или другой искренне водят к центру. Этику Канта можнож водилось бы уподобить магическому городку, в тот или иной, куда бы ты ни пошел, постоянно остаешься в центре, в тот или иной все окрашено в изумрудный цвет абсолюта.
Итак, чтоб отыскать нравственный закон, нам нужно отыскать безусловный закон. Что все-таки быть может помысленно в качестве безусловного начала?
Добронравный закон.
Добросердечная воля – таков ответ Канта: Нигде в мире, ну и нигде вне его, невыносимо думать ничего, что могло бы рассчитываться добросердечным без ограничения, не считая хорошей воли (228). С этого утверждения начинается главной текст Основоположений метафизики нравов. У читателя возникает законное сомнение по предлогу на главный взор не совершенно законного возникновения в рассуждении Канта понятия благого. Не впадает ли Кант в безнравственный круг, иной раз в определение врубается то, что подлежит определению? В самом процессе: Кант отыскивает ответа на вопросец, что этакое мораль (либо добросердечно); он аксиоматически нашел, что она тождественна безусловному закону; а сейчас, пытаясь расшифровать понятие абслютного закона он заново апеллирует к добру (морали). Сомнение рассеивается, ежели принять во заинтересованность, что под хорошей волей он обладает ввиду безусловную, аккуратную волю, т.е. волю, тот или иной сама по для себя, до и самостоятельно от любых воздействий на нее владеет практической необходимостью. Разговаривая по иному, безусловная необходимость состоит в абсолютной ценности девственной воли, тот или другой мы приносим оценку, не зачисляя в увольнение какой-или пользы (229). Ничто из параметров людского духа, свойств его души, показных благ, имейся то остроумие, мужество, здоровье и т.п., не владеет безусловной ценностью, ежели за ими не быть достойным девственная добросердечная воля. Даже обычно настолько высоко почитаемое самообладание без хорошей воли может трансформироваться в равнодушье лиходея. Все мыслимые блага заслуживают нравственное качество только лишь сквозь добросердечную волю, а она же сама обладает безусловную внутреннюю ценность. Добросердечная воля, фактически разговаривая, и глодать девственная (безусловная) воля, т.е. воля на тот или другой не оказывают никакого действия наружные мотивы.
Волей владеет только лишь мудрое существо, потому что воля глодать способность поступать сообразно представлению о законах. Разговаривая по иному воля глодать практический ум. Ум живет ежели, как выражается Кант, природа предназначила ум для того чтоб управлять нашей волей (230). Если б речь шла о самосохранении, преуспеянии, счастье жителя нашей планеты, то с данной нам задачей полностью и намного превосходнее мог бы победить инстинкт, о чем свидетельствует опыт глупых животных. Наиболее того, ум прибывает близкого рода помехой спокойной удовлетворенности, что, как не тайна, даже нажимало вероятность древним скептикам школы Пиррона считать его главным источником человечьих мучений. В любом случае нельзя не согласиться с Кантом, что азбучные люди, предпочитающие управляться естественным инстинктом, посещают счастливее и довольнее собственной жизнью чем рафинированные интеллектуалы. Ежели не считать кто живет тривиальнее, тот живет счастливее, оттого ежели не мыслить, что природа ошиблась создав жителя нашей планеты мудрым созданьем, то надо представить, что у ума глодать другое предназначение, чем изыскивать средства для счастья. Ум нужен для того, чтоб породить не волю как средство для какой нибудь второй цели, а добросердечную волю самое по себе (231). Потому что культура ума приноровлена и подразумевает безусловную целься, то полностью природно, что она нехорошо справляется с задачей профилактики людского рвения к благоденствию, ибо это – не ее царское тяжба. Ум порождает, учреждает аккуратную добросердечную волю, девственная добросердечная воля не живет вне ума конкретно поэтому, что она девственная, не держит в для себя ничего эмпирического. Это отождествление ума и хорошей воли сочиняет высшую точку, самое сердечко кантовской философии.
Признать добросердечную волю мудрой значило, что беспристрастно она поступает безусловным законом, а субъективно представлением о законе самом по для себя, а этакое представление быть может только лишь у мудрого существа. Оно по Канту прибывает и познанием и специализированного рода ощущением, для его свойства он пользуется понятием почтенья: когда я познаю нечто конкретно как закон себе, я познаю с почтением, тот или другой значит только сознание того, что моя воля подчинена закону без посредства иных воздействий на мои чувства (237). Почтение философ именует ощущением, порожденным понятием ума. Оно прибывает единственным в собственном роде и выделяется от целых обыденных эмоций, касающихся к поколению ужаса либо склонности. Необходимость деяния из почтенья к закону Кант именует длинном, распознавая деяния соответственно долгу (как, к примеру, правдивую торговлю, тот или иной имеясь правдивой, в то же период и выгодна торговцу) от деяний, произведенных ради длинна (как та же торговля, тот или иной оставалась бы правдивой, став явно безвыгодной), а деяния, доставляющие ценность также близкими плодами, – от деяний, ценность тот или другой содержится необыкновенно в самом принципе воли. Только лишь деяния второго рода прибывают деяньями по долгу.
Итак, добронравный закон глодать закон воли, он не обладает естественного, материального содержания и описывает (соответствен определять) волю безотносительно к какому-или ожидаемому от него результату. В поисках закона воли, владеющего безусловной необходимостью, Кант доходит до идеи закона до той крайней черты, иной раз не остается ничего, не считая совместной законосообразности поступков вообщем, тот или иной и соответственна служить воле принципом (238). Обладать добросердечную волю означает обладать экие субъективные приципы воления (максимы), тот или иной содержат в себе жажда иметься возведенными во всеобщий закон.
К образцу, человек оказался в затруднительном положении, из тот или другой он может выйти дав обещание без намерения его выполнить. В данной нам ситуации, как разговаривает Кант, надлежит распознавать два вопросца: прибывает ли таковой метод поведения разумным и прибывает ли он правоверным. С подмогою лживой увертки можнож выйти из определенной затруднительной ситуации, но никогда нельзя метко проговорить, какие последствия в водящемся могут появиться для жителя нашей планеты, потерявшего доверие и он, полностью вероятно, не досчитается существенно главным образом того, что временно завоевывает. Оттого благоразумие вызывает доставлять правдивые обещания. Совет благоразумия, жаждая он сам по для себя верен, построен на робости дурных последствий и не владеет соответствующей твердостью; ведь человек полностью может прийти к решению, что побаиваться ему нечего и он полностью может одурачить с великий выгодой себе. Второе тяжба, ежели руководиться предоставленной норме как добронравному запросу, осматривать его в качестве длинна. Но как выяснить, может ли в предоставленном случае речь идти о долге либо нет? Для этого надо провести мысленный опыт и задаться вопросцем: жажду ли я чтоб каждый располагал право на фальшивое обещание в ситуациях, тот или иной он считает себе затруднительными? Разговаривая по другому, желаю ли я, согласен ли я, чтоб ересь стала корпоративным для целых законом? При таковой постановке выясняется, что тот, кто подвержен искусу ошибочного обещания и желал бы его пустить, тем более, храня способность к поочередному мышлению, никак не может желать того, чтоб это стало всеобщим законом, ибо в данном варианте никто бы ему не поверил. Наиболее того, фальшивое обещание как разов подразумевает, что оно будет воспринято не как фальшивое, что оно, следовательно, не обязано иметься возведено во всеобщее верховодило. Стало иметься, моя максима, коль быстро она стала бы всеобщим законом, надо разрушила бы самое себя (239). Что и требовалось доказать: добронравный закон разыскан.
Категорический императив.
Добронравный закон – беспристрастный принцип воли. Так как он дается умом, прибывает законом мудрых созданий, то беспристрастно нужное оказывается также и субъективно нужным. Разумность воли, фактически, и значит, что воля способна управляться принципами, тот или иной задает ум в качестве фактически нужных. Все же одно тяжба – воля и ум сами по для себя и второе тяжба – людские воля и ум. Людская воля управляется не совсем только представлениями о законах, но на нее действуют и сами законы, она способна действовать по долгу и ей свойственны побуждения, ее субъективные принципы могут иметься необходимыми, и могут иметься, а плотнее в итоге и посещают, случайными. Кратче разговаривая, она сообразуется не совсем только с умом. Оттого добронравный закон в случае людской воли выступает как принуждение, как необходимость действовать вопреки тем многообразным субъективным эмпирическим действиям, тот или иной эта воля испытывает. Он завоевывает форму принудительного веления – императива. И не попросту императива, а специального императива предназначенного специально для порядочного закона. Ежели представить для себя абсолютно добросердечную волю либо святую волю, то она также управлялась бы порядочным законом, но для нее этот закон был бы единственным субъективным принципом действования и поэтому не выступал бы как императив. Императивы – это формулы дела беспристрастного (порядочного) закона к неидеальной воле жителя нашей планеты.
Для того, чтоб обрисовать специфическую императивность нравственности, все императивы людского поведения разделяются Кантом на два крупных класса: одни из их приказывают гипотетически, остальные категорически. Гипотетические императивы можнож именовать условными, условными. Они молвят о том, что поступок неплох в каком-то отношении, для какой-то цели. Поступок оценивается с точки зрения его вероятных последствий. Таковы, к примеру, советы доктора, тот или иной неплохи для жителя нашей планеты, тот или другой жаждет беспокоиться о собственном здоровье. Категорический императив предписывает поступки, тот или иной неплохи сами по для себя, беспристрастно, без учета последствий, безотносительно к какой-или другой цели. В качестве образца можнож сослаться на заявка правдивости. Только лишь категорический императив можнож именовать императивом нравственности. И навыворот: только лишь императив нравственности быть может категорическим.
Потому что добронравный закон и держит в для себя ничего, не считая всеобщей законосообразности поступков, то и категорический императив не может иметься ничем другим как заявкой к людской воле управляться предоставленным законом, привести родные максимы в соответствие с ним, о чем и разговаривает ставшая известной высоконравственная формула Канта: Эким образом, живет только лишь один-одинешенек категорический императив, а конкретно: поступай только лишь сообразно таковой максиме, руководствуясь тот или другой ты в то же период можешь пожелать, чтоб она стала всеобщим законом (260). Вся людская нравственность выводится из этого 1-го единственного принципа.
Закон ограничения максим соглашением их общезначимости для целых мудрых созданий значит, что каждое мудрое существо надо осматривать в качестве ограничивающего обстоятельства максим – того безусловного границы, тот или другой категорически воспрещено переступать. Мудрое существо считает себя в воле как целься.
Так как это сооружает каждое из их, то идет речь о принципе, тот или другой прибывает субъективным и беспристрастным (общезначимым) вместе с тем. Практический императив оттого соответствен включать в себя идею самоцельности жителя нашей планеты как мудрого существа, субъекта вероятной хорошей воли и может иметься переформулирован надлежащим образом: Поступай так, чтоб ты постоянно касался к населению земли и в собственном особе, и в особе всякого второго также как к цели и никогда не касался бы к нему только лишь как к средству (270). Население земли (человечность, внутреннее плюс, способность иметься субъектом хорошей воли) в особе каждого жителя нашей планеты – не попросту целься, а самостоятельная целься, самоцель. Эта целься прибывает крайней в том смысле, что она никогда не быть может целиком утилизована, преобразована в средство. Она безусловна в отличие от целых иных целостнее жителя нашей планеты, располагающих условный нрав. В этом смысле она негативна, участвует в поведении как ограничивающее соглашение – как целься, вопреки тот или другой никогда не надлежит поступать (280).
Основание нравственности (практического законодательства) беспристрастно заключено в правиле (форме всеобщности), субъективно – в цели (каждое мудрое существо как целься сама по для себя). Категоричность, безусловность императива вызывает также третьего уточнения, а конкретно, догадки, что воля каждого мудрого сещества быть может добронравно законодательствующей. Только лишь при этаком дозволеньи воление из чувства длинна оказывается девственным, беглым от привходящего энтузиазма. Отсюда – 3-я формула категорического императива, включающая принцип воли каждого жителя нашей планеты как воли, цельными близкими максимами определяющей всеобщие законы (274). Это основоположение Кант именует принципом автономии воли.
Таковы три генеральные формулы (конкретно, генеральные формулы, так как на самом процессе, ежели зачислять во заинтересованность все цвета,их главным образом, по подсчетам неких дотошных исследователей наиболее 10-ка), три различных метода представлятьодин и этот же закон. Они взаимосвязаны меж собой эким образом, что одна сама собой соединяет в для себя две других (278). Как разъяснить существование различных формул (редакций) категорического императива? Вопросец тем паче законный, что в предоставленном случае идет речь ободном единственном законе. Наиболее того: не может быть ни множественного числа, ни множества вариантов категорического императива, потому что он безусловен, владеет безусловной необходимостью. Сам Кант различные методы доставлять принцип нравственности поясняет нуждами его практического использования: Чрезвычайно полезно один-одинешенек и этот же поступок провести сквозь все три названных понятия и сиим трем, как вероятно, приблизить его к созерцанию (279). Это разъясненье существенно наиболее обмыслено и фундаментально, чем может показаться на главный взор.
Главным признаком, на тот или другой ориентируется Кант в поисках формулы порядочного закона прибывает его безусловная необходимость. И он абсолютно природным образом задается методическим вопросцем, как вероятен безусловно нужный (безусловный)закон либо категорический императив, тот или другой глодать этот же самый закон, но только лишь применительно к неидеальной людской воле. Вопросец этот можнож сконструировать по иному: какими качествами соответствен владеть императив воли, чтоб он мог рассчитываться категорическим, т.е. безусловным, безусловным? Он соответствен удовлетворять, как минимум, трем запросам: а) дотрагиваться формы поступков, а не их предметного содержания; б) иметься целью самой по для себя; в) уходить близкими истоками в волю самого дейтсвующего субъекта. Близкими разными формулировками Кант указывает, что категорический императив удовлетворяет сиим запросам. Сходственно тому как дышащие строй сборки с специализированной тщательностью проверяются на мороз, жару и остальные естественные перегрузки, так и категорический императив испытывается Кантом на крепкость с точки зрения генеральных характеристик человечьих поступков – их содержания, цели и предпосылки. Он указывает, что по цельным сиим важным аспектам категорический императив обосновывает близкую безусловность. Он общезначим с точки зрения содержания ибо не предписывает никаких поступков, а дотрагивается только лишь максим воли. Он безусловен с точки зрения целостнее, ибо нацелен на безусловную целься, целься саму по для себя. Он безусловен с точки зрения предпосылки, ибо его предпосылкой прибывает сама воля мудрого существа.
Категорический императив, эким образом, вправду единичен. И он – один-одинешенек. Разные его формулы препровождают собой разные методы демонстрации этого единства и единственности категорического императива. Так как только лишь безусловный закон прибывает порядочным законом, то только лишь безусловная воля прибывает хорошей волей. Эта мысль с педантичной основательностью разрабатывается Кантом в исследовании категорического императива, о чем он сам разговаривает без какой-или двусмысленности: Та воля безусловна добросердечна, тот или иной не быть может злобной, стало иметься, та максима тот или другой, ежели ее мастерят всеобщим законом, никогда не может противоречить для себя. Следовательно, принцип: поступай постоянно сообразно таковой максиме, всеобщности тот или другой в качестве закона ты в то же период можешь желать – также глодать высший закон непременно хорошей воли; это единственное соглашение, при тот или иной воля никогда не может сама по для себя противоречить, и таковой императив глодать категорический императив (279).
Автономия воли и королевство целостнее.
Необыкновенно тяжелыми и опасными вопросцами этической теории и практики прибывают вопросцы, связанные с субъектностью морали: кто обладает право выступать от имени морали? Как – избирательно либо мерно – распределяется она меж индивидумами? Как вероятно согласие меж людьми, располагающими различные представления о добре и зле? Ответ на их, по сужденью Канта, можнож отыскать только лишь в рамках автономной этики, сообразно тот или другой воля каждого мудрого существа прибывает добронравно законодательной волей. Автономная этика разглядывает мораль не как результат согласия в сообществе, а как его нужную предпосылку и живую основание. Согласную, гармоничную жизнь мудрых созданий можнож думать только лишь как метод и итог их мудрого существования, как королевство целостнее.
Так как цели мудрых созданий ограничиваются соглашением их общезначимости, так как каждое из их должно созидать в для себя и во целых иных также и целься саму по для себя, то можнож представить, что целое целых целостнее образует некоторое снутри себя организованное королевство. Разговаривая по другому, конкретно высоконравственное законодательство готов стать корпоративным знаменателем целостнее мудрых созданий, базой их периодической взаимоотношения меж собой. Но (вот вопросец!) кто царствует в этом королевстве целостнее? Кто прибывает там главой и кто подданными?
Так как идет речь о людском королевстве целостнее, то каждое личико в нем, считает Кант, надо прибывает и главой и подданным. Каждое мудрое существо, сообразно принципу автономии воли, обязано осматривать себя как законодательствующее в королевстве целостнее, тот или другой только лишь и вероятно благодаря автономии воли. И в этом смысле оно принадлежит к королевству целостнее как глава и оно бы оставалось им, если б максимы его воли имелись абсолютно легки от потребностей, не держали в для себя ничего, не считая порядочного законодательства. Но это не так. Людская воля испытывает на для себя также давление потребностей, чувственных побуждений, ее максимы соединены с порядочным законодательством сквозь практическое принуждение – долг. Как обязанное действовать по долгу, мудрое существо выступает теснее в качестве члена (подданного) королевства целостнее.
Долг глодать метод дела мудрых созданий товарищ к товарищу, иной раз воля каждого мудрого существа надо рассматривается также как законодательствующая. Мой долг, свидетельствующий о том, что я прибываю членом (подданным) королевства целостнее, состоит в том, чтоб касаться к для себя и к каждому иному мудрому существу как главе этого королевства. Долг основан на почтеньи к добронравному закону, и он значит практическое признание за каждым человеком внутреннего совершенства, вытекающего из того, что тот прибывает со-законодателем нравственности, со-царем в королевстве целостнее. Плюс глодать внутренняя ценность мудрого существа, тот или другой нельзя ни на что поменять (в отличие от рыночной цены, в итоге того, что соединено со склонностями и нуждами, и этетической цены того, что соединено с вкусом). Кантово вывод вопросца о том, прибывает ли человек царем либо подданным, законодательствующим главой либо подчиненным членом в безупречном королевстве целостнее, быть может конкретизировано надлежащим образом: он глодать и то и второе вместе с тем. Личико прибывает подданным (подчиненным членом) в качестве короля (законодательствующего главы), так как оно покоряется законам, тот или иной задаются максимой его своей воли. Оно прибывает царем (законодательствующим главой) в качестве подданного (подчиненного члена), ибо его обнаруживаемое в долге подданство (членство) состоит в том, чтоб признавать за каждым особой внутреннее плюс, вытекающее из его положения в качестве короля (законодательствующего главы).
Кант постоянно устремлявшийся к предельной строгости идеи, избегавший магии диалектических хитросплетений, прибывает к противоречивой, но пунктуальной в собственной противоречивости формуле, сообразно тот или другой мудрое существо может и обязано иметься законодательствующим членом в королевстве целей (277).
Кант, как отмечалось теснее в начале статьи, черкает, что отношение длинна с законом (общезначимым, беспристрастным правилом) соображали и до него. Философы, все же, не могли разъяснить, отчего, каким образом закон делается длинном. Как разыскал разгадку данной нам скрыты в автономии воли: закон, тот или другой сквозь долг покоряется мудрое существо, прибывает его своим законом. Автономия воли, разговаривая по другому, значит, что каждое мудрое существо произвольно законодательствует в нравственной сфере как если б оно водилось самим богом всевышним. Тут два причины: авто и номия, само и законодательство. Автономия переводится как самозаконодательство. Водилось бы односторонним акцентировать заинтересованность на законосообразности, общезначимости, объективности нравственного выбора. Но таковой же односторонностью и искажением кантовской идеи прибывает подчеркивание только лишь причины произвольности нравственного выбора, состоящего в том, что высоконравственная воля мудрого существа держит родные предпосылки в для себя, абсолютно вакантна в собственных выводах. Только лишь взаимообуславливающее и неотрывное единство того и второго дозволяет нам осознать специфику морали. Мудрая воля быть может добронравно законодательствующей только лишь в качестве легкой воли, ибо в неприятном случае это законодательство не располагало нужной для нравственности чистоты. Да и легкой она быть может только лишь в качестве нравственнозаконодательствующей, определяющей общезначимые, безусловные верховодила, ибо в неприятном случае свобода воли, тот или иной как разов и состоит в том, что вывода воли не рассчитываются ни с какими препятствиями, имелась бы неполной. Всеобщую формулу категорического императива: поступай сообразно таковой максиме, тот или иной в то же период сама готов стать всеобщим законом (279) коротко можнож именовать (Кант часто и давать имя ее) принципом автономии воли, что абсолютно нельзя водилось бы сделать, ежели осознавать под автономией воли либо произвольность либо общезначимость.
Но как вероятно и что реально значит это соединение произвольности и общезначимости в морали? Оно прибывает абсолютно природным и нужным, ежели представить, что каждое мудрое существо добронравно законодательствует не совсем только само, да и себе. Не для иных, а специально для себя. На этот нюанс исследователи Канта, к раскаянию, не уделяют свое внимание. При этаком осознании аналитика категорического императива оказывается мысленным тестом, дозволяющим индивидуму испытать максимы собственной воли на высоконравственное качество. Это не тяжело вычитать и в самих формулировках категорического императива – до этого в итоге в основной и главной из их: поступай только лишь сообразно таковой максиме руководствуясь тот или другой ты в то же период можешь пожелать, чтоб она стала всеобщим законом (260). Надлежит направить заинтересованность на подчеркнутые слова. Категорическое заявка (поступай), обращения к воле жителя нашей планеты и долженствующее реализоваться в его поступках сопровождается некоторым образцовым проектом (можешь пожелать), призванным удостоверить, что само это заявка благородно того, чтоб иметься категоричным. В этом смысле кантовский нравственный закон воссоздает структуру золотого верховодила нравственности, также состоящего из 2-ух пластов (персонально-бытийного и всеобще-образцового): поступай по отношению к иным так, как ты жаждал бы, чтоб с тобой поступали остальные. Одно слово, кантовский нравственный индивидум (мудрое существо) должно смотреть на себя как на определяющее сквозь все максимы собственной воли всеобщие законы, чтоб с данной нам точки зрения судить о самом для себя и о собственных поступках (275).
Свобода воли.
Никакая наука, считал Кант, не прибывает настолько тавтологичной как этика. Это в полной мере иметь отношение к его своей практической философии. В любом случае учение о категорическом императиве без сомнения прибывает непрерывной тавтологией. Кант сам это ладно сознает, разговаривая, что в каждой из 3-х формулировок категорического императива хранятся два иных и что они все заработаны аккуратно аналитически, т.е. средством расчленения понятий. Он черкает: Мы только лишь проявили, раскрыв общепринятое понятие нравственности, что автономия воли безизбежно ему присуща либо, точнее, лежит в его основе (289. Курсив мой – А.Грам.). И дальше: Тот, для кого нравственность что-то означает… соответствен вкупе с тем признать и приведенный принцип ее (289). Предварительное сознание ценности нравственности оказывается соглашением признания ее логического принципа, подобно тому как вера в господа прибывает соглашением принятия его откровений.
Кант отталкивается от явного, цельными людьми очевидно либо неявно признаваемого отождествления морали с безусловной необходимостью и в ходе методичной, логически поочередной занятия прибывает к близким чеканным формулам нравственности; он уподобляется в этом живописцу реставратору, умеющему через толщу наслоений добраться до настоящей картины и по отдельным уцелевшим фрагментам вернуть ее полностью. Водилось бы неправильным недооценивать эту занятие теснее жаждая бы поэтому, что никто до Канта не сумел ее выполнить. Она призывала громадного духовного напряжения. И тем более аналитика сочиняет только число философской критики морали. Она только вводит в этакую критику, очищая и светло формулируя сам предмет. За сиим начинается фактически философская служба обоснования необходимости предмета, подтверждения его объективности, истинности. Всего ничего вернуть шедевр, нужно еще определить, кто прибывает его творцом.
Потом формулирования порядочного закона (категорического императива) появляются два вопросца;сочиняющие чисто философскую компетенцию: как он вероятен и в чем его необходимость? Идет речь о том, владеет ли категорический императив истинностью (реальностью, сущьностью) и что понуждает жителей нашей планеты руководиться ему, налагая ради этого на себя огромные ограничения. Максимы (субъективные основания) поступков связаны постоянно со склонностями, тривиальной либо предполагаемой выгодой индивидума. Девственной мотивации абсолютно легкой от эмпирических наслоений в настоящем опыте людской жизни не живет. Мотивы жителя нашей планеты постоянно прибывают побудительными, в их выражаются его побуждения. Добронравный же закон подразумевает и вызывает, чтоб максимы воли обладали предметом самих себя в качестве общезначимых, т.е. вызывает их тесты на чистоту, достигаемую сквозь общезначимость, он вызывает от мудрого существа выяснения того, состоялись ли бы его максимы как максимы, ежели вычесть из их все эмпирически обусловленное суждение. Ежели же обнаружится, что они не выдерживают такового тесты, что их нельзя думать в качестве целиком великодушных, т.е. общезначимых, то добронравный закон налагает на их категорический запрет. Человеек соответствен отрешиться от таковых максим. Отчего он соответствен отрешиться от полностью настоящих потребностей ради образцового, пусть и категорического, императива – вот в чем вопросец? Для этого по обыкновенной логике людского мышления он соответствен владеть реальностью, иметься правильным и не считая того индивидума соответствен связывать с ним энтузиазм.
Эти вопросцы о бытийном статусе категорического императива и его необходимости для жителя нашей планеты обладают еще вторую формулировку. Добронравный принцип – это принцип автономии воли, т.е. воли, тот или иной прибывает сама себе законом. И тут как как будто бы лежит ответ на интересующий вопросец: основанием порядочного закона прибывает свобода. Все же его нельзя признать удовлетворительным, ибо сама свобода выводится из нравственности. Выходит безнравственный круг. Свобода и нравственность бьются товарищ в товарище либо, как разговаривает Кант, попеременно ссылаются товарищ на приятеля (сантим.. 345). Мы считаем себя вв шеренге работающих обстоятельств легкими, для того, чтоб в шеренге целостнее думать себя подчиненными порядочным законам, и после чего мы думаем себя подчиненными сиим законам поэтому, что приписали для себя свободу воли;ведь и свобода, и собственное законодательство воли сущность автономия, стало иметься взаимозаменяемые понятия; но конкретно оттого одно из их нельзя употреблять для разъясненья второго и для указания его основания (294). Следовательно, связанное с порядочным законом негативное определение свободы, иной раз она сводится к неименью чувственных побуждений, элементарный девственной воли, надо дополнить положительным определением. Мы, разговаривает Кант, только представили свободу как свойство мудрой воли (допустить, что ум в собственных суждениях направляется чем-то извне, означает допустить, что способность суждения прибывает не свойством ума, а направляется каким-то желанием, но тогда само понятие ума лишается какого бы то ни водилось смысла), но не могли ее доказать даже в нас самих и в людской природе как нечто действительное (292). Но если б даже это предположение водилось доказанной истиной, тем более оставался бы обнаруженным вопросец о обосновании ее принудительной массы по отношению к людской воле. Ведь одно тяжба – мудрое существо, ум тот или другой сочиняет все его естество и тот или другой не может действовать по другому, как по уму. Второе тяжба – человек, тот или другой, имеясь мудрым созданьем, прибывает в то же период созданьем чувственным, естественным. Применительно к нему теснее нужно не попросту сконструировать закон свободы, но и обосновать, отчего он соответствен надо ему руководиться. Осматриваемые вопросцы могут иметься конкретизированы эким образом: как вероятна свобода жителя нашей планеты и отчего она соответственна иметься категорическим принципом, ограничивающим все остальные его жажды?
Ответ Канта на эти вопросцы связан с его учением о 2-ух мирах и учением о человеке как законном, полноправном гражданине обоих миров: необыкновенного мира явлений и и ноуменального мира вещей в для себя (либо самих по для себя). В самом коротком облике сущность учения о 2-ух мирах, приходящее дышащей установкой налаженности Канта, состоит в последующем. Познание жителя нашей планеты отражено чувственным опытом, включая и вероятный опыт; оно доставляет нам представление о вещах этакими, какими они на нас действуют. Оно обладает тяжба с вещами как явлениями, с необыкновенным миром. Познание ничего не разговаривает о том, что препровождают собой вещи сами по для себя, беспристрастно, за рубежами нашего восприятия. Все же у нас глодать основания предполагать, что вещи сами по для себя живут. Явленный мир – это не целый мир, за его рубежами глодать что-то еще. Основанием для такового догадки будет то, что человечий ум неудержимо доходит до таковых вопросцев, на тот или иной не могут пустить ответ никакое опытнейшее употребление ума и взятые отсюда принципы (Указ.соч. Т. 3. С. 118). Идет речь о 3-х идеях – свободы воли, господа и бессмертия. Мысль Канта чрезвычайно обычная и понятная: откуда у жителя нашей планеты эти идеи, ежели ничего в опыте им не подходит, ежели они по определению подразумевают выход за границы людского опыта как такового? Оставим пока в стране идеи господа и бессмертия, до их еще мысль Канта не добралась. Осмотрим идею свободы воли. Как опытнейшего факта свободы воли не живет. Человек включен в целься нужной причинности и его эмпирический нрав прибывает полностью обусловленным, ничем не выделяясь в этом отношении от хоть какой второй вещи, и если б, разговаривает Кант мы могли узнать все внутренние и наружные побуждения, действующие на человечий образ идей, то поведение жителя нашей планеты можно водилось бы предсказать с таковой же точностью, как лунное либо солнечное затмение (428). Тут никак не подсобляет ухватка, сплетенная c разделеньем психологической и физической причинности, ибо психологическая причинность дотрагивается метода мотивации деяний, соотношения в их инстинкта и ума, но она никак не отменяет того происшествия, что деяния совершаются во периода и каждое следующее состояние выводится из предыдущего. В эмпирическом мире, как он нам, как мы можем о нем судить (тут, очевидно, есть в облика не совсем только и не столько ежедневные представления, тот или иной как разов полны всяческих предрассудков о вопящих иконах, истленных, нескончаемых возвращениях и т.п., а сначала научное познание мира) все совершается во периода, все причинно обосновано. И тем более живет мысль свободы воли, легкой, самопроизвольной причинности, как если б нечто происходило вне всякой взаимоотношения с предыдущим состоянием, вне периода. О этом молвят сожаленья совести, тот или иной могли быть тщетными и вздорными в рамках закона периода, ибо то, что вышло невыносимо ни поменять, ни отменить. А совесть как разов отменяет то, что вышло, вроде бы вынуждая период течь в обратном направлении. Сожаленья совести вроде бы вырывают некоторые действия из цепи обстоятельств, чтоб они не могли оказывать действия на следующие поступки и в этом смысле водившееся мастерят не былым. О этом же молвят наши представления о справедливости, призывающие наказать законопреступников, жаждая любой из их побуждался к правонарушениям обстоятельствами, естественной злобностью и другими беспристрастными факторами, сделал родные правонарушения на полностью достаточных эмпирических основаниях. Так откуда же эта мысль свободы воли? Оттуда, из запредельного мира, т.е. мира, лежащего за рубежами опыта – отвечает Кант. Он именует его миром вещей в для себя либо самих по для себя.
Кант оказался в той же проблемной ситуации, с тот или другой в близкое период столкнулись Сократ и Платон. Сократ нашел, что люди употребляют некие понятия, считая их к тому же важнейшими, но не могут пустить для себя в их отчета. Это – понятия, приобретшие потом заглавие высоконравственных (справедливость, мужество и др.). Люди не знают, что они значат. И сам Сократ при самом кропотливом исследовании не может отыскать ничего в мире, что подходило бы сиим понятиям. Откуда же они взялись? Не с неба же они свалились?! А отчего нет – например Платон, самый профессиональный воспитанник Сократа. И он постулировал существование второго мира, тот или другой с видимым миром связан как оригинал с копией, свет с тенью, и тот или другой прибывает как разов отчизной блага, справедливости и иных идей. Платон, как мы знаем, чрезвычайно великолепно изобразил занебесное королевство идей. Ход идей Канта этот же самый. Аналитика ума выявляет в нем идеи, тот или иной не могут заработать разъясненье в рамках эмпирического мира, и философ принужден постулировать существование второго мира – мира вещей самих по для себя. Только лишь Кант в отличие от Платона не доставляет воли собственной фантазии и разговаривает о мире вещей самих по для себя только лишь то, что можнож проговорить на основанию мира явлений. Кант упирается в познавательную стенку, готов биться о нее башкой, чтоб выяснить, что находится за нею, но он ни на минутку не запамятывает, что он сам находится по эту сторонку стенки. Он не сооружает облика, как будто он оказался на той, второй стране, и знает что там и может из того далека посмотреть на наш мир. Оптика Канта – оптика ученого. Его полностью можнож водилось бы именовать Платоном века науки.
Что все-таки мы узнаем о мире вещей в для себя? Чрезвычайно малое, Это – умопостигаемый мир. Он прибывает умопостигаемым не в том смысле, что он постигаем (познаваем) мозгом. Как разов навыворот, ничего мы о нем не знаем и знать не можем. Он умопостигаем в том смысле, что его существование не обладает, не может обладать никакого доказательства в опыте и постулируется мозгом. Его поточнее водилось бы обзначить как умополагаемый мир. К заключению о его существовании ум прибывает в собственной познавательной жажде, так как он устремляется отыскать ругательные основания познания: То, чо надо вдохновляет нас выходить за границы опыта и целых явлений глодать безусловное (Указ.соч. Т. 3. С. 89). О мире вещей в для себя мы знаем только лишь одно – он быть может думаем только лишь в качестве основания, безусловного обстоятельства мира явлений. Оттого он в отличие от чувственно воспринимаемого мира, приходящего очень разнородным, остается постоянно один-одинешенек и тем же (295). Потому что эта безусловность, свойство иметься предпосылкой причинности глодать единственная знакомая нам черта мира вещей в для себя, то он прибывает вместе с тем миром свободы, ибо свобода и глодать ничто другое как без-условность, случайная причинность. Мир вещей в для себя глодать ноуменальный (от греческого слова noumena, что значит мыслимый) мир. Он лежит на той стороне мира явлений либо необыкновенного (от греческого слова phainomenon, значащего прибывающий) мира и как первичный, безусловный мир, тот или другой мы не знаем, представляет из себя королевство свободы. Та непроницаемая стенка, тот или иной отделяет мир явлений от мира вещей в для себя, тот ругательный предел, достигнув тот или другой ум исчерпывает родные вероятности, глодать таинство свободы.
Как существо чувственное, человек принадлежит миру явлений, включен в поток периода, ничем в этом отношении не выделяясь от хоть какой второй вещи. Как существо мудрое, он принадлежит умопостигаемому миру вещей в для себя. Человек подчинен необходимости – полностью и целиком, без какого-или изъятия. Человек властен – и снова-таки в полном и суровом смысле этого понятия, ибо иметься беглым неполностью, с изъятиями нельзя. Закон свободы реален для жителя нашей планеты как мудрого существа, он прибывает необходимостью для него как для эмпирического существа. Кант черкает: Ежели мы думаем себя легкими, то мы выносим себя в умопостигаемый мир в ачестве его членов и познаем автономию воли вкупе с ее следствием-моральностью; ежели же мы думаем себя располагающими повинности, то мы осматриваем себя как принадлежащие к чувственно воспринимаемому миру и, все же, также к миру умопостигаемому (297-298).
Кант считает, что свобода и необходимость живет в различных отношениях, они нигде и никогда не пересекаются. Это две различные точки зрения на жителя нашей планеты, две различные его ипостаси. Иной раз мы разговариваем о воле жителя нашей планеты, мы отвлекаемся от факта его причинной обусловленности. Иной раз мы разговариваем о причинной обусловленности жителя нашей планеты, мы целиком отвлекаемся от факта его свободы. Это предположительно экие как один-одинешенек и этот же индивидум быть может и отпрыском и папой, но вразных отношениях. Он – отец по отношению к свойскому отпрыску, в данном варианте он выступает как конструктивное управляющее начало, поведение тот или другой бегло. Он – отпрыск по отношению к свойскому папе и в данном варианте прибывает пассивным подчиненным ингредиентом, поведение тот или другой причинно обосновано.
Итог к тот или другой пришел Кант, не быть достойным истраченных на него колоссальных интеллектуальных усилий. В самом процессе он например чрезвычайно азбучную вещь: человек добронравен, так как его воля мудра, нравственность владеет для него обязательностью, так как ум правит ощущениями. Но главный вопросец, каким образом воля делается мудрой либо ум волевым, каким образом, разговаривая языком контовской философии незапятнанный ум делается практическим, остался без ответа. Наиболее того, Кант признал, что ответить на него невыносимо: как незапятнанный ум быть может практическим, – пустить этакое разъясненье никакой человечий ум абсолютно не в состоянии, и все усилия и усердия отыскать этакое разъясненье тщетны (308).
Кант начал с безусловной необходимости нравственности и пришел в итоге к решению, что человеческий ум не в состоянии сделать понятным безусловный практический закон (310). В самом процессе, обосновать безусловный закон – означает раскрыть обстоятельства, при тот или другой он нужен, а это противоречит начальному понятию безусловного закона. Соглашение безусловного закона – логический бред, называемый противоречием определения. Оттого сама постановка вопросца о том, как вероятны свобода, безусловное и откуда возникает обязательность нравственного закона (294), прибывает неправомерной, преступной. Как свести баста с баста, как согласовать эти пунктуальные суждения Канта с учением о умопостигаемом мире?
Ответом быть может должно утверждение Канта: Понятие умопостигаемого мира глодать, следовательно, только лишь точка зрения, тот или другой ум принужден принять вне явлений, для того, чтоб думать себя практическим (304). Невольно возникает вопросец: не прибывает ли все учение Канта о умопостигаемом мире сокрытой драматичностью? Может быть, и в предоставленном случае Кант рассуждает по излюбленному принципу если бы: если б человечий ум попробовал заняться превосходящим его компетенцию вопросцем о том, как вероятна автономия воли, называемая еще порядочным законом, безусловной необходимостью, самоцелью, то он безизбежно пришел бы к бессмыслице умопостигаемого мира.
Все это значит, что добронравный закон не быть может предметом познания и следствием какого бы то ни водилось логического суждения (утверждать обратное – означало бы отрешиться от порядочного закона в его безусловности, безусловной необходимости), он прибывает – предметом веры, для Канта мудрой веры. Кант не сумел ответить на вопросец, кто прибывает творцом восстановленного шедевра. Он правдиво признал, что ответить на этот вопросец невыносимо, ну и сам вопросец неправомерен, так как шедевр, о тот или иной речь идет – нечеловеческого происхождения.
Постулаты бессмертия души и существования господа.
Свобода и необходимость – два различных разновидности причинности, – сочиняют взаимосоотнесенные, но никогда не пересекающиеся меж собой степени бытия жителя нашей планеты. Их можнож сопоставить с наложенными товарищ на приятеля параллельными орбитами. Одно слово, Кант развел свободу и необходимость, интерпретировав их как различные измерения 1-го и такого же. При всем этом он представил, что нет реального противоречия меж волей и необходимостью одних и тех же человечьих поступков (301). Противоречия нет, ибо они не встречаются на один-одинешенек поле и в одно период. Противоречия нет даже в том случае, иной раз человек в множество необходимости делается ибийцей, ибо в множество свободы он может квалифицировать это близкое деянье как злодейство. Все же мысль категорической повелительности порядочного закона подразумевает соответствия, соединения меж волей и необходимостью человечьих поступков, иной раз их высоконравственная чистота дополняется эмпирической оправданностью. Идет речь о соединении добродетели и счастья.
Как вероятно этакое соединение? Ежели представить, что счастье и добродетель приводятся в соответствие вместе чем-то третьим (мировым умом, предустановлением господа и т.д.), то это противоречило бы идеи автономии воли. Метко также нельзя помыслить, что мотивы добродетели вытекают из мотивов счастья, ибо основные по определению противостоят вторым. Эти варианты непременно невыносимы. Остается третье вывод, иной раз счастье рассматривается как следствие добродетели. Да и оно невыносимо, потому что всякое практическое сочетание обстоятельств и деяний в мире как итог определения воли сообразуется не с нравственными намерениями воли, а со познанием законов природы и физической способностью (445). Не постоянно руки могут достать до того, чего же жаждет сердечко. Давний, прикованный к инвалидной коляске человек не может воплотить близкое намерение оградить на улице малыша от хулиганов. Погибший на войне парень не сумел позаботиться о собственных давних родителях, жаждая он считал это близким длинном. Невозможность этого варианта не прибывает безусловной. Деяния по нравственным мотивам полностью могут удовлетворять и аспектам себялюбия как, к примеру, у такого же теснее упоминавшегося торгаша, для тот или другой правдивое ведение дел оказывается и очень доходным. Но чтоб соответствие добродетели как морали как первопричины и первоцели со счастьем как следствием и целью второго ранга водилось нужным, для этого требуются доп обстоятельства.
Главным соглашением прибывает полное соответствие воли с нравственным законом, иной раз следование нравственному закону исчерпывает все жажды и воля делается святой. В случае жителя нашей планеты нечто сходственное можнож помыслить только лишь в перспективе нескончаемого порядочного совершенствования, что подразумевает безграничное существование либо бессмертие души.
Вторым соглашением прибывает способность мудрого существа привести природу в полное согласие со близкими практическими основоположениями (458), чтоб параллельно тому как его воля соединяется с порядочным законом природа теснее по близким канонам гарантировала ему достижение счастья. Разговаривая по иному, надо саму природу преобразовать правильно порядочной задачке. Это вероятно только лишь в том случае, ежели представить существование предпосылки целой природы, тот или иной берет на себя гарантию соответствие нравственности и счастья. Высшая причина природы, так как ее надо представить для высшего блага, глодать … Бог (458).
Так в этической теории Канта в добавление к постулату свободы явились два новейших постулата – бессмертия души и бытия господа. Постулат свободы нужен как соглашение происхождения нравственности, а постулаты бессмертия и господа как обстоятельства ее реализации. Постройка дома этической теории Канта закончилось, оно оказалось на фундаменте и под крышей. Но стало ли оно от этого наиболее надежным?
Постулаты девственного практического ума, тот или иной по плану обязаны могли быть укрепить практический ум по сути поставили под колебание его чистоту. Ежели речь вправду следует о аккуратном практическом уме, то для чего ему необходимы постулаты? Ежели добронравный закон владеет безусловной необходимостью, то не останавливаются ли лишними все поиски договоров его существования? Одно слово, мысль абсолютности морали, значит, что этика не может отыскивать извинения ни в логике, ни в праксиологии. Она сама делается для их высшей апелляционной инстанцией. Кант разумел это. Он определил первотезис людской духовности о главенстве практического ума перед теоретическим. Но самим близким рвением доказать этот тезис он опровергал его.
Можнож, естественно, еще созидать в постулатах Канта выражение субъективной необходимости жителя нашей планеты как неидеального мудрого существа – ведь постулат глодать необходимая догадка в отношении субъекта для выполнения ее беспристрастных, но практических законов (322). Это – в итоге только костыли для такового хромоножки как человек. Но в данном варианте они безуспешно величаются постулатами девственного практического ума. Их быстрее должно бы поименовать постулатами грязного практического ума.
Нельзя целиком исключать еще одну интерпретацию постулатов девственного практического ума, сообразно тот или другой они как разов из-за того, что не удались, прибывают тайным запретом на любые суждения о сверхчувственном мире, не считая того, что хранится в порядочном законе. Правда, экому дозволению мешает серьезность, с тот или другой Кант разрабатывает близкое учение о постулатах. Вроде бы то ни водилось Кант не удержался на вышине порядочного видения жителя нашей планеты. По последней мере, два раза европейская философия поднималась на эту головокружительную вершину и два однажды срывалась с нее. Главный разов это случилось с Платоном. Близким учением о занебесном королевстве как королевстве морали Платон на самом деле подевала постулировал мораль в качестве высшей действительности и тем сменил сам вектор людского. Сейчас теснее вопросцем и неувязкой останавливалась не мирская укорененность морали, а нравственная оправданность самого мира. Вопросец о разумном обосновании морали был должен бы трансформироваться в вопросец о нравственных границах и целях познания. Правда, сам Платон таковых заключений не сделал. Зачарованный умом, он не мог пойти на ограничение его власти. Чтоб остаться верным гносеологизму, он принужден был прибегнуть к мифотворчеству. Кант повторил духовный опыт Платона. Поднявшись до осознания нравственности как безусловной необходимости, изначальной, всеобщей и общезначимой начала людской духовности, он далее задался целью подвести под нее гносеологические подпорки постулаты девственного практического ума.
Разговаривая о непоследовательности Канта в вопросце о соотношении познания и морали, надлежит признать, что его этический абсолютизм тем более прибывает истинным философским подвигом – так сильно он выдавался из корпоративного духа эры. Хватить отметить: недопонимание и критика этики Канта со страны современников и отпрысков сначала и ключевым образом имелись ориентированы на автономный принцип этики. Не на разведение вещей как явлений и вещей в для себя, что водилось близкого рода философской клеточкой автономии воли, не на этико-гносеологические оговорки, призванные методом введения постулатов смягчить претензии автономии воли, а на саму автономию воли. Это ладно видно на образце клишированных оценок этики Канта.
Некие предубеждения против этики Канта.
Под клишированным восприятием этики Канта есть ввиду расхожие оценки, ставшие с течением времени устойчивыми публичными предрассудками. При всем этом их нельзя именовать надуманными, ибо они укрепляют заинтересованность на настоящих и специфичных необыкновенностях кантовской этики, но приносят им этакую утрированную интерпретацию, в итоге тот или другой искажается само учение – так живописец вытягивает отличительные черты и выражения живого особы, превращая его в забавную либо злостную карикатуру. Можнож указать, по последней мере, на четыре достаточно всераспространенные стереотипные оценки, располагающие оттенок осуждения; формализм, антиэвдемонизм, риторизм, практическое бессилие.
Под формализмом предполагается тот факт, что добронравный закон в осознании Канта формален, дотрагивается не содержания поведения, а его формы. Кант и в самом процессе поочередно выносит за этические скобки все предметное обилие человечьих целостнее, полагая что все принципы морали, основанные на гетерономии, обусловленности воли, прибывают ложными. В данной нам занятию очищения морали от сторонних наслоений он доходит до крайней точки, забывая за ней только форму воления вообще, под тот или другой понимается сама пригодность максимы каждой хорошей воли к тому, чтоб сооружать самое себя всеобщим законом (288).
Главной недочет сведения морали к форме воления усматривается в том, что из нее выхолащивается живое содержание, настоящие характеры. Этика отрывается от психологии, социологии, иных наук, изучающих жителя нашей планеты. Отсюда и штамп – формализм, призванный выделить некоторую малосодержательность, абстрактно-философское хладнокровие этики категорического императива. В реальности, естественно, то, что называется формализмом этики Канта, обладает абсолютно другой смысл.
Кант отыскивает безусловный добронравный закон, тот или другой был бы общезначимым, а поточнее: всезначимым. Хоть какой содержательно определенный принцип безизбежно стал бы не совсем только соединяющим, да и разделяющим принципом, что мы и лицезреем на образце исторически функционирующих нравственных налаженности, предписывающих определенные поступки (какому всевышнему молиться, от какой еды удерживаться, кого считать неприятелем и т.д.). Общезначимость, задаваемая этакими принципами, будет теснее совокупы целых мудрых созданий. Сведя добронравный закон к форме воления Кант расширил духовное место, раскрывающее вероятность людского сотрудничества до размахов, обхватывающих целых жителей нашей планеты. Вместе с тем он наложил запрет на двуличные пробы, состоящие в том, чтоб приватные интересы выдавать за всеобщие, условные цели – за безусловные.
Формальный добронравный закон Канта не так и формален, как это нередко изображается. Ведь он утверждает самоцельность людской личности и ее полную порядочную суверенность. Тем близким формализмом Кант возвышает идею человечности, внутреннего совершенства личности до единственного безусловного принципа воли, безусловного нравственного канона. Этику Канта можнож считать формальной и порожний только лишь в том случае, ежели считать фо рмальными и порожними человечность и свободу.
Антиэвдемонизм этики Канта яявляется продолжением того, что величается ее формализмом. Европейская этика складывалась и развивалась в решающей ступени как этика счастья. Оттого Кант особо подчеркивает, что корпоративное положение, сообразно тот или другой эмпирические принципы не могут иметься принципами морали, а чувственные побуждения – мотивами длинна, в полной мере иметь отношение также к вожделению и принципу счастья. Что дотрагивается принципа собственного счастья, – черкает Кант, – то он наиболее в итоге неприемлем (285). Антиэвдемоническая направленность этики Канта применяется в качестве довода, призванного доказать ее философскую надуманность. В самом процессе: может ли рассчитывать на обоснованность и практическую реальность нравственная теория, не квитающаяся с эким коренным человечьим свойством как с вожделением счастья?
Кант отводит принцип счастья как основание морали по той главной причине, что жаждая жажда счастья свойственно каждому окончательному мудрому существу и обладает совместный нрав (конкретно это и вводило в заблуждение философов), тем более оно базируется на ощущенье наслаждения и в этом смысле прибывает субъективным. Не живет единичного беспристрастного закона счастья, понятие счастья никак не описывает то, что каждый считает себе счастьем. Кант отводит принцип счастья из-за того, что он прибывает субъективным, случайным. Дальше, эвдемонизм восоздает ошибочную и страшную иллюзию, как будто доброе поведение и собственное счастье обоюдно уравновешенны меж собой, по существу потакает человечьим беспомощностям и соц несправедливостям. В итоге мотивы счастья, приобретшие этическую санкцию, подрывают нравственность, размывая границы меж добродетелью и пороком, заменяя деяния по убеждению деяньями по расплаты. Одно слово, добродетель и счастье – понятия в высшей ступени неоднородные. Такая позиция Канта.
Кант разговаривает, что жажда счастья не быть может принципом морали. Но при всем этом он совсем не отрицает ни его масштаб, ни законность. Незапятнанный практический ум не жаждет, чтоб отрешались от притязаний на счастье; он только лишь жаждет, чтоб эти притязания не принимались в

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Posted in Эконовости by with no comments yet.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *