Этика доброй воли

Стадии исторического развития часто ассоциируют с шагами персональной жизни. Ежели пользоваться данной для нас аналогией, то этика Канта приходится на период европейской истории, сравнимой с периодом людской зрелости, иной раз индивидум освобождается от родительской опеки, и останавливается полностью самостоятельным.
Буржуазное развитие европейских государств значило, что они в духовной жизни освобождаются из-под власти религиозно-церковных пастырей и ориентируются на науку, просвещение, в политике перебегают от отеческих форм правления к республиканским, аппелирующим к воле целых людей, в экономике разрывают ремесленно-цеховую оболочку и раскрывают простор безмерной легкой конкуренции.Стадии исторического развития часто сопоставляют с шагами персональной жизни. Ежели пользоваться данной аналогией, то этика Канта приходится на период европейской истории, сравнимой с периодом людской зрелости, иной раз индивидум освобождается от родительской опеки, и останавливается полностью самостоятельным.
Буржуазное развитие европейских государств значило, что они в духовной жизни освобождаются из-под власти религиозно-церковных пастырей и ориентируются на науку, просвещение, в политике перебегают от отеческих форм правления к республиканским, аппелирующим к воле целых людей, в экономике разрывают ремесленно-цеховую оболочку и раскрывают простор необъятной вольной конкуренции. Во целых сферах жизни оказались подорванными многолетние традиционные устои. Надежность циклического развития сменилась риском неопределенного имеющегося. Публичные конфигурации оказались настолько глубокими, что они сделали новейшую людскую ситуацию, сущность тот или другой можнож имелось бы охарактеризовать как возникновение вольной личности, переход от снаружи-предзаданных форм поведения к персонально-ответственным.
Во 2-ой половине XVIII века, иной раз Кант разрабатывал свойскую философскую налаженность, окрепшая буржуазная цивилизация приготовлялась прямо и конечно сбросить с себя оболочку средневеково-материалистических отношений. Для духовной санкции процесса эмансипации личности требовалось новое обоснование нравственности. Нужно имелось ответить на вопросец: может ли личность в самой для себя отыскать ту твердую порядочную опору, тот или иной она ранее отыскала вне себя — в природе, социальной среде, господе? Принесенную вопрос нельзя имелось решить в рамках обычных этических налаженности. Эмпирические принципы морали, самостоятельно от того, шла ли речь о естественном себялюбьи как у Гельвеция и Мандевиля, врожденных нравственных ощущеньях как у Шефтсбери и Хатчесона либо о воспитании и правлении как у Монтеня и Гоббса, покоется, как подчеркивает Кант, на случайных основаниях. Теологический принцип морали волен от этакий случайности, но он оказывается для жителя нашей планеты наружным. Эмпирическая этика не могла разъяснить безусловности, общезначимости морали, а теологическая этика — ее субъективной, внутриличностной укорененности. Кант восоздает теоретическую агрегат, тот или другой органически соединяет два этих фактора. Изъясняя, зачем проваливались все предшествующие пробы обоснования нравственности и в чем состоит оригинальность его собственного заключения, он черкает: Все разумели, что человек близким длинном связан с законом, но не додумывались, что он подчинен только лишь свойскому собственному и тем более всеобщему законодательству и что он должен поступать, едва лишь сообразуясь со свойской своей волей, находящей, все-таки, всеобщие законы сообразно цели природы[1]. Все былые принципы морали водились основаны на гетеропозиции воли, т.е. они находились за границами самой работающей воли. Кант перевернул это представление и осмыслил нравственность как самозаконодательный принцип, внутреннюю основание воли в личности каждого мудрого существа.
Этику Канта принято именовать этикой длинна, что, очевидно, правильно. Все-таки должно обладать ввиду, что вопреки средним смысловым оттенкам, связывающим понятие длинна с наружным принуждением, кантовский долг грызть ничто другое как чистота высоконравственного мотива и твердость порядочных убеждений. Сквозь долг утверждается добронравная ценность, присущая каждому человеку как мудрому и поэтому высоконравственному существу. Потому этику Канта полностью можнож также именовать этикой личной автономии, персональной свободы и ответственности. Все-таки, пожалуй, скорее итого имелось бы именовать ее этикой благой воли. Она приходит главной и, по возможности, единственной научно-философской концептуализацией морали, полностью запирающей ее на личность. Кант обогатил европейскую культуру и философию представлением о добронравном добродетели как генеральном личностно-образующем признаке жителя нашей планеты.
Практическая философия Канта систематически разработана в 3-х творениях:Основоположение метафизики нравов (1785), Критика практического разума (1788), Метафизика нравов (1797). К ним прилегают составленные по позднейшим записям лекции по этике. Вокруг этих генеральных работ группируется крупное численность творений, разглядывающих нравственные вопроса в отношения с иными вопросцами: Ответ на вопросец: что экое просвещение?) (1784), главная число Критики возможности суждения (1790), Религия в рубежах только лишь разума (1793), О постоянном мире (1795), Антропология с прагматической точки зрения (1798), и др. Творения, собранные в предоставленном томе, генеральным образом посвящены обоснованию морали, осматривают вопроса теоретической этики. На их мы и остановимся.
Ориентация на безусловное.
Во внедрении к Основоположениям метафизики нравов Кант определяет одно из аксиоматических оснований свойской теоретической этики: Каждому нужно согласиться, что закон, ежели он обязан иметь массу нравственного закона, т.е. базой обязательности, обязательно держит в для себя безусловную необходимость (223). Иной раз, к образцу, говорится не лги, то есть в внешности, что этого нельзя сооружать никому, никогда и ни при каких соглашениях, этого нельзя сооружать не только лишь человеку, да и хоть какому второму мыслимому существу, ежели оно находится на ватерпасе жителя нашей планеты, ежели быть достойным выше его. Настолько же категоричными безусловными приходят все иные нравственные нормы. 10 заповедей Моисея, обряд у Конфуция, вера в Аллаха у Мухаммеда, любовь у Иисуса Христа не знают исключений. Они грызть то, по этому индивиды получают свойскую людскую определенность делаясь один-одинешенек китайцем, второй евреем, 3-ий мусульманином, 4-ый христианином. В их в этих порядочных законах задается безусловный рубеж жителя нашей планеты, та первооснова крайняя черта, тот или иной нельзя переступить, не утратив людского свойства. Они потому не знают исключений теснее по определению, ибо доставляют собой конституирующую основание людского бытия. Наиболее того, само обилие людского бытия в его личных воплощениях, фактически нескончаемой конкретности и исключительности вероятны только лишь благодаря его вначале данному и безусловному высоконравственному единству. Нравственность очерчивает само место людского бытия.
Не изощренные сборки философов, а общераспространенные представления о морали связывают ее с идеей безусловного. Это — собственного рода теорема культуры, тот или другой останавливается начальной базой кантовских раздумий о нравственности. В предоставленном случае, все-таки, речь не попросту о истине, а о предназначенной истине, собственного рода истине аксиом. Истиной именуется положение, не вызывающее доказательств, ибо там нечего подтверждать. Представление о абсолютности порядочных законов приходит положением, не вызывающим доказательств, ибо его невероятно доказать. Доказать безусловное — означает удостоверить, что оно таким не приходит. Потому, разговаривает Кант, основание добронравной обязательности должно разыскивать не в природе жителя нашей планеты либо в тех обстоятельствах в мире, в какие он поставлен, а a priori необыкновенно в понятиях аккуратного разума (223). Либо, разговаривая по второму, нравственность различается от познания, тот или другой черпается из опыта либо удостоверяется им.
Отталкиваясь от опыта, в рамках нормального познавательного рассуждения невероятно, к примеру, доказать, что нельзя убивать жителя нашей планеты. И как только лишь эта вопрос переводится в познавательно-прагматический контекст, кидается на весы разумной калькуляции, чтоб подсчитать плюсы и минусы, выгоды и утраты, то оказывается что убивать можнож. Свидетельство тому — деятельно обговариваемая и практикуемая в заключительные годы вопрос эвтаназии. В один-одинехонек из настолько бессчетных за заключительные годы споров о сталинских репрессиях я услышал этакий аргумент в их извиненье: Ведь люди смертны. Какая точность суждения! Люди и в самом тяжбе смертны. Тот, кто сеет погибель, тоже смертен. И зачем бы это событие не утилизовать с предопределенной проком для дела, где надобно ускоряя погибель, где надобно оттягивая ее сходственно тому, как мы утилизуем, например, массу воды, рассеивая ее чтоб поливать пашни либо, навыворот, собирая, чтоб приводить в движение электротурбины? Как мы начнем рассуждать о том, зачем нельзя убивать, мы теснее дозволяем убийство. Ибо это — не предмет рассуждения и познания. Наиболее того, сама способность рассуждать, логически поочередно думать вероятны только лишь поэтому, что положение не убий выводится из под компетенции закона достаточного основания. В морали нет той расчлененности бытия и сознания, тот или другой дозволяет сказать о знании. Ежели человек не убивает второго жителя нашей планеты, то это означает, что он знает, что убивать — неудовлетворительно. Ежели же человек знает, что убивать — неудовлетворительно, но убивает, то отсюда должно, что по сути он этого не знает. Кратче разговаривая, мораль с ее притязаниями на абсолютность — не вопросец доказательств, а вопросец выбора. Она свидетельствует не о том, что человек знает, а о том, на каком ватерпасе развития он находится.
Нравственность не заходит в сферу познания. Она сама образует необыкновенную сферу — сферу ценностей. Их различие состоит в том, что познания черпаются из мира, а ценности творят мир. Познания закрепляют содержательность мира, его неистощимое предметное обилие, разговаривают о том, как устроен атом, что находится на невидимой сторонке луны, зачем взяла озонная дыра и о почти всех остальных очень занимательных вещах. Мораль же организует мир человечьих отношений, задает их самую совместную основание; она грызть то, по этому китаец приходит китайцем, лезгин — лезгином, российский — русским, католик — католиком, правдивый человек — правдивым человеком и т.д. Познания постоянно приходят познанием о объекте, даже в том случае, иной раз идет речь о познании жителя нашей планеты. Мораль же постоянно исходит из субъекта, даже в том случае, иной раз она постулируется в качестве закона универсума. Познания раскрываются, обнаруживаются, а моральные рамки избираются, водворяются. Основные беспристрастны, самостоятельны от познающего, 2-ые субъективны, произвольны.
Светло разумея, что в нравственности идет речь не о законах по тот или другой все происходит, а о законах, по тот или другой все подобать происходить, Кант верно разводит два вопросца: а)каковы принципы, законы морали и б) как они реализуются в опыте жизни. Сообразно и нравственная философия разделяется на две количества: на априорную и эмпирическую. Главная им называется метафизикой нравственности либо фактически моралью, а 2-ая — эмпирической этикой либо фактически антропологией. Соотношение меж ими экое, что метафизика нравственности предшествует эмпирической этике либо, как выражается Кант, должна водиться впереди (224). Показывая поистине спартанское мужество идеи, Кант утверждает, что нравственный закон остается непоколебленным даже в том случае, ежели в его доказательство не будет предъявлено ни один-одинешенек образца. Наиболее того, сама достоверность нравственного закона приходит чисто негативной, решающим доводом в его прок может квитаться то, что и в опыте нельзя отыскать ни один-одинешенек образца, где бы он метко соблюдался (367).
Мысль, сообразно тот или другой незапятнанная (теоретическая) этика не зависима от эмпирической, предшествует ей, либо, что одно и то же, мораль может и обязана водиться определена до и даже вопреки тому, как она явлена в мире, открыто вытекает из представления о порядочных законах как законах, владеющих безусловной необходимостью. Понятие безусловного, ежели оно вообщем поддается определению, грызть то, что держит родные основания в для себя, что самодостаточно в свойской неистощимой полноте. И безусловной приходит только лишь этакая необходимость, тот или другой ни от чего же второго не зависит. Потому произнести, что нравственный закон владеет безусловной необходимостью и произнести, что он никак не зависит от опыта и не просит даже доказательства опытом — означает произнести одно и то же.
Укрепляя этот фактор, должно отметить: основоположения кантовской этики располагают ту необыкновенность, что они все указывают приятель на приятеля, выводятся приятель из приятеля. В этом смысле, так как мы начали рассмотрение кантовской этики с суждения о абсолютности морали, то все иные основоположения могут водиться интерпретированны как логические следствия либо другая формулировка предоставленного суждения. Шопенгауэр уподоблял близкое учение Фивам, все 100 ворот тот или иной открыто водят к центру. Этику Канта можнож имелось бы уподобить магическому городку, в тот или другой, куда бы ты ни пошел, постоянно остаешься в центре, в тот или другой все окрашено в изумрудный цвет абсолюта.
Итак, чтоб отыскать нравственный закон, нам надобно отыскать безусловный закон. Что все-таки быть может помысленно в качестве безусловного начала?
Добронравный закон.
Хорошая воля — таков ответ Канта: Нигде в мире, ну и нигде вне его, невероятно думать ничего, что могло бы квитаться хорошим без ограничения, не считая благой воли (228). С этого утверждения начинается генеральной текст Основоположений метафизики нравов. У читателя возникает законное сомнение по предлогу на основной взор не совершенно законного возникновения в рассуждении Канта понятия добросердечного. Не впадает ли Кант в безнравственный круг, иной раз в определение подключается то, что подлежит определению? В самом тяжбе: Кант разыскивает ответа на вопросец, что экое мораль (либо добросердечно); он аксиоматически определил, что она тождественна безусловному закону; а сейчас, пытаясь расшифровать понятие абслютного закона он заново апеллирует к добру (морали). Сомнение рассеивается, ежели принять во заинтересованность, что под благой волей он обладает ввиду безусловную, девственную волю, т.е. волю, тот или другой сама по для себя, до и самостоятельно от любых воздействий на нее владеет практической необходимостью. Разговаривая по второму, безусловная необходимость состоит в абсолютной ценности незапятанной воли, тот или другой мы доставляем оценку, не зачисляя в расплата какой-или пользы (229). Ничто из параметров людского духа, свойств его души, наружных благ, имейся то остроумие, мужество, здоровье и т.п., не владеет безусловной ценностью, ежели за ими не быть достойным незапятнанная хорошая воля. Даже обычно настолько высоко почитаемое самообладание без благой воли может трансформироваться в равнодушье лиходея. Все мыслимые блага получают нравственное качество только лишь сквозь благую волю, а она же сама обладает безусловную внутреннюю ценность. Хорошая воля, фактически разговаривая, и грызть незапятнанная (безусловная) воля, т.е. воля на тот или иной не оказывают никакого действия показные мотивы.
Волей владеет только лишь мудрое существо, потому что воля грызть способность поступать сообразно представлению о законах. Разговаривая по второму воля грызть практический ум. Ум живет ежели, как выражается Кант, природа предназначила ум для того чтоб управлять нашей волей (230). Если б речь шла о самосохранении, преуспеянии, счастье жителя нашей планеты, то с данной задачей полностью и намного превосходнее мог бы победить инстинкт, о чем свидетельствует опыт глупых животных. Наиболее того, ум приходит собственного рода помехой спокойной удовлетворенности, что, как не секрет, даже нажимало вероятность древним скептикам школы Пиррона считать его генеральным источником человечьих мучений. В любом случае нельзя не согласиться с Кантом, что элементарные люди, предпочитающие управляться естественным инстинктом, посещают счастливее и довольнее свойской жизнью чем рафинированные интеллектуалы. Ежели не считать кто живет тривиальнее, тот живет счастливее, потому ежели не размышлять, что природа ошиблась создав жителя нашей планеты мудрым созданьем, то нужно представить, что у ума грызть другое предназначение, чем изыскивать средства для счастья. Ум нужен для того, чтоб породить не волю как средство для какой нибудь второй цели, а благую волю самое по себе (231). Потому что культура ума приноровлена и подразумевает безусловную целься, то полностью природно, что она неудовлетворительно справляется с задачей профилактики людского рвения к благоденствию, ибо это — не ее царское тяжба. Ум порождает, учреждает девственную благую волю, незапятнанная хорошая воля не живет вне ума конкретно поэтому, что она незапятнанная, не держит в для себя ничего эмпирического. Это отождествление ума и благой воли сочиняет высшую точку, самое сердечко кантовской философии.
Признать благую волю мудрой значило, что беспристрастно она обусловливается безусловным законом, а субъективно представлением о законе самом по для себя, а экое представление быть может только лишь у мудрого существа. Оно по Канту приходит и познанием и особенного рода ощущением, для его свойства он пользуется понятием почтенья: когда я познаю нечто конкретно как закон себе, я познаю с почтеньем, тот или другой значит едва лишь сознание того, что моя воля подчинена закону без посредства остальных воздействий на мои чувства (237). Почтение философ нарекает ощущением, порожденным понятием ума. Оно приходит единственным в близком роде и различается от целых средних эмоций, касающихся к поколению ужаса либо склонности. Необходимость деяния из почтенья к закону Кант нарекает длинном, распознавая деяния соответственно долгу (как, к примеру, правдивую торговлю, тот или другой водясь правдивой, в то же период и выгодна торговцу) от деяний, произведенных ради длинна (как та же торговля, тот или другой оставалась бы правдивой, став разумеется безвыгодной), а деяния, препровождающие ценность также родными плодами, — от деяний, ценность тот или иной содержится необыкновенно в самом принципе воли. Только лишь деяния второго рода приходят деяньями по долгу.
Итак, добронравный закон грызть закон воли, он не обладает естественного, материального содержания и описывает (соответствен определять) волю безотносительно к какому-или ожидаемому от него результату. В поисках закона воли, владеющего безусловной необходимостью, Кант доходит до идеи закона до той заключительной черты, иной раз не остается ничего, не считая корпоративной законосообразности поступков вообщем, тот или другой и обязана служить воле принципом (238). Обладать благую волю означает обладать этакие субъективные приципы воления (максимы), тот или другой содержат в себе жажда водиться возведенными во всеобщий закон.
К образцу, человек оказался в затруднительном положении, из тот или иной он может выйти дав обещание без намерения его выполнить. В данной ситуации, как разговаривает Кант, должно распознавать два вопросца: приходит ли этакий метод поведения разумным и приходит ли он правоверным. С подмогой лживой увертки можнож выйти из определенной затруднительной ситуации, но никогда нельзя метко произнести, какие последствия в имеющемся могут появиться для жителя нашей планеты, потерявшего доверие и он, полностью по возможности, не досчитается важно главным образом того, что временно завоевывает. Потому благоразумие просит предоставлять правдивые обещания. Совет благоразумия, желая он сам по для себя верен, построен на робости дурных последствий и не владеет обязанной твердостью; ведь человек полностью может прийти к решению, что опасаться ему нечего и он полностью может одурачить с великой выгодой себе. Второе тяжба, ежели руководствоваться принесенной норме как высоконравственному запросу, осматривать его в качестве длинна. Но как выяснить, может ли в предоставленном случае речь идти о долге либо нет? Для этого нужно провести мысленный опыт и задаться вопросцем: желаю ли я чтоб каждый обладал право на фальшивое обещание в ситуациях, тот или другой он считает себе затруднительными? Разговаривая по другому, желаю ли я, согласен ли я, чтоб ересь стала корпоративным для целых законом? При этакий постановке выясняется, что тот, кто подвержен искусу ошибочного обещания и желал бы его отдать, тем более, храня способность к поочередному мышлению, никак не может желать того, чтоб это стало всеобщим законом, ибо в данном варианте никто бы ему не поверил. Наиболее того, фальшивое обещание как разов подразумевает, что оно будет воспринято не как фальшивое, что оно, следовательно, не подобать водиться возведено во всеобщее верховодило. Стало водиться, моя максима, коль быстро она стала бы всеобщим законом, нужно разрушила бы самое себя (239). Что и требовалось доказать: добронравный закон разыскан.
Категорический императив.
Добронравный закон — беспристрастный принцип воли. Так как он дается умом, приходит законом мудрых созданий, то беспристрастно нужное оказывается также и субъективно нужным. Разумность воли, фактически, и значит, что воля способна управляться принципами, тот или другой задает ум в качестве фактически нужных. Все-таки одно тяжба — воля и ум сами по для себя и второе тяжба — людские воля и ум. Людская воля управляется не только лишь представлениями о законах, но на нее действуют и сами законы, она способна действовать по долгу и ей свойственны побуждения, ее субъективные принципы могут водиться необходимыми, и могут водиться, а плотнее итого и посещают, случайными. Кратче разговаривая, она сообразуется не только лишь с умом. Потому добронравный закон в случае людской воли выступает как принуждение, как необходимость действовать вопреки тем многообразным субъективным эмпирическим действиям, тот или другой эта воля испытывает. Он завоевывает форму принудительного веления — императива. И не попросту императива, а специального императива предназначенного специально для высоконравственного закона. Ежели представить для себя идеально благую волю либо святую волю, то она также управлялась бы добронравным законом, но для нее этот закон был бы единственным субъективным принципом действования и поэтому не выступал бы как императив. Императивы — это формулы дела беспристрастного (высоконравственного) закона к неидеальной воле жителя нашей планеты.
Для того, чтоб обрисовать специфическую императивность нравственности, все императивы людского поведения разделяются Кантом на два великих класса: одни из их приказывают гипотетически, иные категорически. Гипотетические императивы можнож именовать условными, условными. Они разговаривают о том, что поступок неплох в каком-то отношении, для какой-то цели. Поступок оценивается с точки зрения его вероятных последствий. Таковы, к примеру, советы доктора, тот или другой неплохи для жителя нашей планеты, тот или иной желает хлопотать о близком здоровье. Категорический императив предписывает поступки, тот или другой неплохи сами по для себя, беспристрастно, без учета последствий, безотносительно к какой-или другой цели. В качестве образца можнож сослаться на запрос правдивости. Только лишь категорический императив можнож именовать императивом нравственности. И навыворот: только лишь императив нравственности быть может категорическим.
Потому что добронравный закон и держит в для себя ничего, не считая всеобщей законосообразности поступков, то и категорический императив не может водиться ничем другим как запросом к людской воле управляться принесенным законом, привести родные максимы в соответствие с ним, о чем и разговаривает ставшая известной добронравная формула Канта: Этаким образом, живет только лишь один-одинешенек категорический императив, а конкретно: поступай только лишь сообразно этакий максиме, руководствуясь тот или другой ты в то же период можешь пожелать, чтоб она стала всеобщим законом (260). Вся людская нравственность выводится из этого один-одинешенек единственного принципа.
Закон ограничения максим договором их общезначимости для целых мудрых созданий значит, что каждое мудрое существо нужно осматривать в качестве ограничивающего обстановки максим — того безусловного границы, тот или иной категорически воспрещено переступать. Мудрое существо считает себя в воле как целься.
Так как это сооружает каждое из их, то идет речь о принципе, тот или иной приходит субъективным и беспристрастным (общезначимым) вместе с тем. Практический императив потому соответствен включать в себя идею самоцельности жителя нашей планеты как мудрого существа, субъекта вероятной благой воли и может водиться переформулирован должно образом: Поступай так, чтоб ты постоянно иметь отношение к населению земли и в близком личности, и в личности всякого второго также как к цели и никогда не иметь отношение бы к нему только лишь как к средству (270). Население земли (человечность, внутреннее добродетель, способность водиться субъектом благой воли) в личности каждого жителя нашей планеты — не попросту целься, а самостоятельная целься, самоцель. Эта целься приходит заключительной в том смысле, что она никогда не быть может без остатка утилизована, преобразована в средство. Она безусловна в отличие от целых остальных цельнее жителя нашей планеты, располагающих условный нрав. В этом смысле она негативна, участвует в поведении как ограничивающее соглашение — как целься, вопреки тот или другой никогда не должно поступать (280).
Основание нравственности (практического законодательства) беспристрастно заключено в правиле (форме всеобщности), субъективно — в цели (каждое мудрое существо как целься сама по для себя). Категоричность, безусловность императива просит также третьего уточнения, а конкретно, догадки, что воля каждого мудрого сещества быть может добронравно законодательствующей. Только лишь при этаком дозволеньи воление из чувства длинна оказывается незапятнанным, легким от привходящего энтузиазма. Отсюда — 3-я формула категорического императива, включающая принцип воли каждого жителя нашей планеты как воли, целыми родными максимами находящей всеобщие законы (274). Это основоположение Кант нарекает принципом автономии воли.
Таковы три генеральные формулы (конкретно, генеральные формулы, так как на самом тяжбе, ежели встречать во заинтересованность все цвета,их главным образом, по подсчетам неких дотошных исследователей наиболее 10-ка), три различных метода представлятьодин и этот же закон. Они взаимосвязаны меж собой этаким образом, что одна сама собой соединяет в для себя две других (278). Как разъяснить существование различных формул (редакций) категорического императива? Вопросец тем паче законный, что в предоставленном случае идет речь ободном единственном законе. Наиболее того: не может быть ни множественного числа, ни множества вариантов категорического императива, потому что он безусловен, владеет безусловной необходимостью. Сам Кант различные методы доставлять принцип нравственности разъясняет нуждами его практического использования: Чрезвычайно полезно один-одинешенек и этот же поступок провести сквозь все три названных понятия и сиим трем, как по возможности, приблизить его к созерцанию (279). Это изъясненье важно наиболее обмыслено и фундаментально, чем может показаться на основной взор.
Генеральным признаком, на тот или иной ориентируется Кант в поисках формулы высоконравственного закона приходит его безусловная необходимость. И он идеально природным образом задается методическим вопросцем, как вероятен безусловно нужный (безусловный)закон либо категорический императив, тот или иной грызть этот же самый закон, но только лишь применительно к неидеальной людской воле. Вопросец этот можнож сконструировать по второму: какими качествами соответствен владеть императив воли, чтоб он мог квитаться категорическим, т.е. безусловным, безусловным? Он соответствен удовлетворять, как минимум, трем запросам: а) дотрагиваться формы поступков, а не их предметного содержания; б) водиться целью самой по для себя; в) уходить родными истоками в волю самого дейтсвующего субъекта. Родными разнообразными формулировками Кант указывает, что категорический императив удовлетворяет сиим запросам. Сходственно тому как веющие строй сборки с предназначенной тщательностью проверяются на мороз, жару и иные естественные перегрузки, так и категорический императив испытывается Кантом на крепкость с точки зрения генеральных характеристик человечьих поступков — их содержания, цели и предпосылки. Он указывает, что по цельным сиим главнейшим аспектам категорический императив обосновывает свойскую безусловность. Он общезначим с точки зрения содержания ибо не предписывает никаких поступков, а дотрагивается только лишь максим воли. Он безусловен с точки зрения цельнее, ибо нацелен на безусловную целься, целься саму по для себя. Он безусловен с точки зрения предпосылки, ибо его предпосылкой приходит сама воля мудрого существа.
Категорический императив, этаким образом, вправду единичен. И он — один-одинешенек. Разнообразные его формулы доставляют собой разнообразные методы демонстрации этого единства и единственности категорического императива. Так как только лишь безусловный закон приходит добронравным законом, то только лишь безусловная воля приходит благой волей. Эта мысль с педантичной основательностью разрабатывается Кантом в исследовании категорического императива, о чем он сам разговаривает без какой-или двусмысленности: Та воля безусловна блага, тот или другой не быть может злобный, стало водиться, та максима тот или другой, ежели ее сооружают всеобщим законом, никогда не может противоречить для себя. Следовательно, принцип: поступай постоянно сообразно этакий максиме, всеобщности тот или другой в качестве закона ты в то же период можешь желать — также грызть высший закон непременно благой воли; это единственное соглашение, при тот или другой воля никогда не может сама по для себя противоречить, и этакий императив грызть категорический императив (279).
Автономия воли и королевство цельнее.
Необыкновенно тяжелыми и хитрыми вопросцами этической теории и практики приходят вопросцы, связанные с субъектностью морали: кто обладает право выступать от имени морали? Как — избирательно либо размеренно — распределяется она меж индивидумами? Как по возможности согласие меж людьми, обладающими различные представления о добре и зле? Ответ на их, по сужденью Канта, можнож отыскать только лишь в рамках автономной этики, сообразно тот или другой воля каждого мудрого существа приходит добронравно законодательной волей. Автономная этика разглядывает мораль не как результат согласия в сообществе, а как его нужную предпосылку и живую основание. Согласную, гармоничную жизнь мудрых созданий можнож думать только лишь как метод и итог их мудрого существования, как королевство цельнее.
Так как цели мудрых созданий ограничиваются договором их общезначимости, так как каждое из их должно созидать в для себя и во целых остальных также и целься саму по для себя, то можнож представить, что целое целых цельнее образует некоторое снутри себя организованное королевство. Разговаривая по другому, конкретно добронравное законодательство готов стать корпоративным знаменателем цельнее мудрых созданий, базой их периодической отношения меж собой. Но (вот вопросец!) кто царствует в этом королевстве цельнее? Кто приходит там главой и кто подданными?
Так как идет речь о людском королевстве цельнее, то каждое личико в нем, считает Кант, нужно приходит и главой и подданным. Каждое мудрое существо, сообразно принципу автономии воли, подобать осматривать себя как законодательствующее в королевстве цельнее, тот или другой только лишь и по возможности благодаря автономии воли. И в этом смысле оно принадлежит к королевству цельнее как глава и оно бы оставалось им, если б максимы его воли водились идеально легки от потребностей, не хранили в для себя ничего, не считая высоконравственного законодательства. Но это не так. Людская воля испытывает на для себя также давление потребностей, чувственных побуждений, ее максимы соединены с добронравным законодательством сквозь практическое принуждение — долг. Как обязанное действовать по долгу, мудрое существо выступает теснее в качестве члена (подданного) королевства цельнее.
Долг грызть метод дела мудрых созданий приятель к приятелю, иной раз воля каждого мудрого существа нужно рассматривается также как законодательствующая. Мой долг, свидетельствующий о том, что я прибываю членом (подданным) королевства цельнее, состоит в том, чтоб иметь отношение к для себя и к каждому второму мудрому существу как главе этого королевства. Долг основан на почтении к высоконравственному закону, и он значит практическое признание за каждым человеком внутреннего добродетели, вытекающего из того, что тот приходит со-законодателем нравственности, со-царем в королевстве цельнее. Добродетель грызть внутренняя ценность мудрого существа, тот или иной нельзя ни на что поменять (в отличие от рыночной цены, итого того, что соединено со склонностями и нуждами, и этетической цены того, что соединено с вкусом). Кантово вывод вопросца о том, приходит ли человек царем либо подданным, законодательствующим главой либо подчиненным членом в безупречном королевстве цельнее, быть может конкретизировано должно образом: он грызть и то и второе вместе с тем. Личико приходит подданным (подчиненным членом) в качестве короля (законодательствующего главы), так как оно покоряется законам, тот или другой задаются максимой его своей воли. Оно приходит царем (законодательствующим главой) в качестве подданного (подчиненного члена), ибо его обнаруживаемое в долге подданство (членство) состоит в том, чтоб признавать за каждым личиком внутреннее добродетель, вытекающее из его положения в качестве короля (законодательствующего главы).
Кант постоянно устремлявшийся к предельной строгости идеи, избегавший магии диалектических хитросплетений, прибывает к противоречивой, но четкой в свойской противоречивости формуле, сообразно тот или другой мудрое существо может и подобать водиться законодательствующим членом в королевстве целей (277).
Кант, как отмечалось теснее в начале статьи, черкает, что касательство длинна с законом (общезначимым, беспристрастным правилом) разумели и до него. Философы, все-таки, не могли разъяснить, зачем, каким образом закон останавливается длинном. Как отыскал разгадку данной скрыты в автономии воли: закон, тот или иной сквозь долг покоряется мудрое существо, приходит его своим законом. Автономия воли, разговаривая по другому, значит, что каждое мудрое существо произвольно законодательствует в нравственной сфере как если б оно имелось самим богом всевышним. Тут два фактора: авто и номия, само и законодательство. Автономия переводится как самозаконодательство. Имелось бы односторонним акцентировать заинтересованность на законосообразности, общезначимости, объективности нравственного выбора. Но этакий же односторонностью и искажением кантовской идеи приходит подчеркивание только лишь фактора произвольности нравственного выбора, состоящего в том, что добронравная воля мудрого существа держит родные предпосылки в для себя, идеально вакантна в родных заключениях. Только лишь взаимообуславливающее и неотрывное единство того и второго дозволяет нам осознать специфику морали. Мудрая воля быть может добронравно законодательствующей только лишь в качестве вольной воли, ибо в неприятном случае это законодательство не обладало нужной для нравственности чистоты. Да и вольной она быть может только лишь в качестве нравственнозаконодательствующей, находящей общезначимые, безусловные управляла, ибо в неприятном случае свобода воли, тот или другой как разов и состоит в том, что заключения воли не рассчитываются ни с какими препятствиями, имелась бы неполной. Всеобщую формулу категорического императива: поступай сообразно этакий максиме, тот или другой в то же период сама готов стать всеобщим законом (279) коротко можнож именовать (Кант не один раз и именовал ее) принципом автономии воли, что идеально нельзя имелось бы сделать, ежели осознавать под автономией воли либо произвольность либо общезначимость.
Но как по возможности и что реально значит это соединение произвольности и общезначимости в морали? Оно приходит идеально природным и нужным, ежели представить, что каждое мудрое существо добронравно законодательствует не только лишь само, да и себе. Не для остальных, а специально для себя. На этот нюанс исследователи Канта, к раскаянью, не уделяют свое внимание. При этаком осознании аналитика категорического императива оказывается мысленным тестом, дозволяющим индивидуму испытать максимы свойской воли на добронравное качество. Это не тяжело вычитать и в самих формулировках категорического императива — как-то итого в главной и генеральной из их: поступай только лишь сообразно этакий максиме руководствуясь тот или другой ты в то же период можешь пожелать, чтоб она стала всеобщим законом (260). Должно направить заинтересованность на подчеркнутые слова. Категорическое запрос (поступай), обращения к воле жителя нашей планеты и долженствующее реализоваться в его поступках сопровождается некоторым безупречным проектом (можешь пожелать), призванным удостоверить, что само это запрос доблестно того, чтоб водиться категоричным. В этом смысле кантовский нравственный закон воссоздает структуру золотого управляла нравственности, также состоящего из 2-ух пластов (персонально-бытийного и всеобще-безупречного): поступай по отношению к вторым так, как ты желал бы, чтоб с тобой поступали иные. Одним словом, кантовский нравственный индивидум (мудрое существо) должно смотреть на себя как на находящее сквозь все максимы свойской воли всеобщие законы, чтоб с данной точки зрения судить о самом для себя и о родных поступках (275).
Свобода воли.
Никакая наука, считал Кант, не приходит настолько тавтологичной как этика. Это в полной мере касается к его своей практической философии. В любом случае учение о категорическом императиве без сомнения приходит непрерывной тавтологией. Кант сам это добро сознает, разговаривая, что в каждой из 3-х формулировок категорического императива держатся два остальных и что они все приобретены аккуратно аналитически, т.е. средством расчленения понятий. Он черкает: Мы только лишь представили, раскрыв общепринятое понятие нравственности, что автономия воли неминуемо ему присуща либо, точнее, лежит в его основе (289. Курсив мой — А.Грам.). И дальше: Тот, для кого нравственность что-то означает… соответствен вкупе с тем признать и приведенный принцип ее (289). Предварительное сознание ценности нравственности оказывается договором признания ее логического принципа, подобно тому как вера в господа приходит договором принятия его откровений.
Кант отталкивается от тривиального, целыми людьми очевидно либо неявно признаваемого отождествления морали с безусловной необходимостью и в ходе методичной, логически поочередной занятия прибывает к близким чеканным формулам нравственности; он уподобляется в этом живописцу реставратору, умеющему через толщу наслоений добраться до настоящей картины и по отдельным уцелевшим фрагментам вернуть ее полностью. Имелось бы неправильным недооценивать эту службу теснее желая бы поэтому, что никто до Канта не сумел ее выполнить. Она вызывала большого духовного напряжения. И тем более аналитика сочиняет едва лишь число философской критики морали. Она едва лишь вводит в экую критику, очищая и светло формулируя сам предмет. За сиим начинается фактически философская занятие обоснования необходимости предмета, подтверждения его объективности, истинности. Немного вернуть шедевр, надобно еще определить, кто приходит его творцом.
Опосля формулирования высоконравственного закона (категорического императива) появляются два вопросца;собирающие чисто философскую компетенцию: как он вероятен и в чем его необходимость? Идет речь о том, владеет ли категорический императив истинностью (реальностью, сущьностью) и что понуждает жителей нашей планеты руководствоваться ему, налагая ради этого на себя старшие ограничения. Максимы (субъективные основания) поступков связаны постоянно со склонностями, явной либо предполагаемой выгодой индивидума. Незапятанной мотивации идеально вольной от эмпирических наслоений в настоящем опыте людской жизни не живет. Мотивы жителя нашей планеты постоянно приходят побудительными, в их выражаются его побуждения. Добронравный же закон подразумевает и просит, чтоб максимы воли располагали предметом самих себя в качестве общезначимых, т.е. просит их тесты на чистоту, достигаемую сквозь общезначимость, он просит от мудрого существа выяснения того, состоялись ли бы его максимы как максимы, ежели вычесть из их все эмпирически обусловленное суждение. Ежели же обнаружится, что они не выдерживают экого тесты, что их нельзя думать в качестве без остатка великодушных, т.е. общезначимых, то добронравный закон налагает на их категорический запрет. Человеек соответствен отрешиться от этаких максим. Зачем он соответствен отрешиться от полностью настоящих потребностей ради безупречного, пусть и категорического, императива — вот в чем вопросец? Для этого по обычной логике людского мышления он соответствен владеть реальностью, водиться настоящим и не считая того индивидума соответствен связывать с ним энтузиазм.
Эти вопросцы о бытийном статусе категорического императива и его необходимости для жителя нашей планеты располагают еще вторую формулировку. Добронравный принцип — это принцип автономии воли, т.е. воли, тот или другой приходит сама себе законом. И тут как словно бы лежит ответ на интересующий вопросец: основанием высоконравственного закона приходит свобода. Все-таки его нельзя признать удовлетворительным, ибо сама свобода выводится из нравственности. Достается безнравственный круг. Свобода и нравственность бьются приятель в приятеле либо, как разговаривает Кант, попеременно ссылаются приятель на приятеля (сантим.. 345). Мы считаем себя вв шеренге работающих обстоятельств беглыми, для того, чтоб в шеренге цельнее думать себя подчиненными добронравным законам, и после чего мы думаем себя подчиненными сиим законам поэтому, что приписали для себя свободу воли;ведь и свобода, и собственное законодательство воли сущность автономия, стало водиться взаимозаменяемые понятия; но конкретно потому одно из их нельзя использовать для разъясненья второго и для указания его основания (294). Следовательно, связанное с добронравным законом негативное определение свободы, иной раз она сводится к неимению чувственных побуждений, обычный незапятанной воли, нужно дополнить положительным определением. Мы, разговаривает Кант, едва лишь представили свободу как свойство мудрой воли (допустить, что ум в родных суждениях направляется чем-то извне, означает допустить, что способность суждения приходит не свойством ума, а направляется каким-то желанием, но тогда само понятие ума лишается какого бы то ни имелось смысла), но не могли ее доказать даже в нас самих и в людской природе как нечто действительное (292). Но если б даже это предположение имелось доказанной истиной, тем более оставался бы раскрытым вопросец о обосновании ее принудительной массы по отношению к людской воле. Ведь одно тяжба — мудрое существо, ум тот или иной сочиняет все его естество и тот или другой не может действовать по другому, как по уму. Второе тяжба — человек, тот или иной, водясь мудрым созданьем, приходит в то же период созданьем чувственным, естественным. Применительно к нему теснее надобно не попросту сконструировать закон свободы, но и обосновать, зачем он соответствен нужно ему руководствоваться. Разглядываемые вопросцы могут водиться конкретизированы этаким образом: как вероятна свобода жителя нашей планеты и зачем она обязана водиться категорическим принципом, ограничивающим все остальные его жажды?
Ответ Канта на эти вопросцы связан с его учением о 2-ух мирах и учением о человеке как законном, полноправном гражданине обоих миров: необыкновенного мира явлений и и ноуменального мира вещей в для себя (либо самих по для себя). В самом коротком внешности сущность учения о 2-ух мирах, прибывающее дышащей агрегатом порядка Канта, состоит в последующем. Познание жителя нашей планеты отражено чувственным опытом, включая и вероятный опыт; оно доставляет нам представление о вещах экими, какими они на нас действуют. Оно обладает тяжба с вещами как явлениями, с необыкновенным миром. Познание ничего не разговаривает о том, что доставляют собой вещи сами по для себя, беспристрастно, за границами нашего восприятия. Все-таки у нас грызть основания предполагать, что вещи сами по для себя есть. Явленный мир — это не целый мир, за его границами грызть что-то еще. Основанием для экого догадки будет то, что человечий ум неудержимо доходит до этаких вопросцев, на тот или другой не могут отдать ответ никакое опытнейшее использование ума и взятые отсюда принципы (Указ.соч. Т. 3. С. 118). Идет речь о 3-х идеях — свободы воли, господа и бессмертия. Мысль Канта чрезвычайно обычная и понятная: откуда у жителя нашей планеты эти идеи, ежели ничего в опыте им не подходит, ежели они по определению подразумевают выход за границы людского опыта как такового? Оставим пока в сторонке идеи господа и бессмертия, до их еще мысль Канта не добралась. Разглядим идею свободы воли. Как опытнейшего факта свободы воли не живет. Человек включен в целься нужной причинности и его эмпирический нрав приходит полностью обусловленным, ничем не выделяясь в этом отношении от каждый второй вещи, и если б, разговаривает Кант мы могли узнать все внутренние и показные побуждения, действующие на человечий образ идей, то поведение жителя нашей планеты можно имелось бы предсказать с этакий же точностью, как лунное либо солнечное затмение (428). Тут никак не подсобляет ухватка, сплетенная c разделеньем психологической и физической причинности, ибо психологическая причинность дотрагивается метода мотивации деяний, соотношения в их инстинкта и ума, но она никак не отменяет того происшествия, что деяния совершаются во медли и каждое следующее состояние выводится из предыдущего. В эмпирическом мире, как он нам, как мы можем о нем судить (тут, очевидно, водятся в внешности не только лишь и не столько ежедневные представления, тот или другой как разов полны всяческих предрассудков о вопящих иконах, истленных, постоянных возвращениях и т.п., а сначала научное познание мира) все совершается во медли, все причинно обосновано. И тем более живет мысль свободы воли, вольной, самопроизвольной причинности, как если б нечто происходило вне всякой отношения с предыдущим состоянием, вне медли. О этом разговаривают сожаления совести, тот или другой могли быть напрасными и вздорными в рамках закона медли, ибо то, что вышло невероятно ни поменять, ни отменить. А совесть как разов отменяет то, что вышло, вроде бы вынуждая период течь в обратном направлении. Сожаления совести вроде бы вырывают некоторые действия из цепи обстоятельств, чтоб они не могли оказывать действия на следующие поступки и в этом смысле былее сооружают не былым. О этом же разговаривают наши представления о справедливости, призывающие наказать законопреступников, желая любой из их побуждался к правонарушеньям обстоятельствами, естественной злобностью и другими беспристрастными факторами, сделал родные правонарушения на полностью достаточных эмпирических основаниях. Так откуда же эта мысль свободы воли? Оттуда, из запредельного мира, т.е. мира, лежащего за границами опыта — отвечает Кант. Он нарекает его миром вещей в для себя либо самих по для себя.
Кант оказался в той же проблемной ситуации, с тот или другой в близкое период столкнулись Сократ и Платон. Сократ нашел, что люди употребляют некие понятия, считая их к тому же важнейшими, но не могут отдать для себя в их отчета. Это — понятия, приобретшие потом заглавие порядочных (справедливость, мужество и др.). Люди не знают, что они значат. И сам Сократ при самом кропотливом исследовании не может отыскать ничего в мире, что подходило бы сиим понятиям. Откуда же они взялись? Не с неба же они свалились?! А зачем нет — например Платон, самый профессиональный воспитанник Сократа. И он постулировал существование второго мира, тот или иной с видимым миром связан как оригинал с копией, свет с тенью, и тот или иной приходит как разов отчизной блага, справедливости и остальных идей. Платон, как мы знаем, чрезвычайно великолепно изобразил занебесное королевство идей. Ход идей Канта этот же самый. Аналитика ума выявляет в нем идеи, тот или другой не могут заработать изъясненье в рамках эмпирического мира, и философ принужден постулировать существование второго мира — мира вещей самих по для себя. Только лишь Кант в отличие от Платона не доставляет воли свойской фантазии и разговаривает о мире вещей самих по для себя только лишь то, что можнож произнести на основанию мира явлений. Кант упирается в познавательную стенку, готов биться о нее башкой, чтоб выяснить, что находится за нею, но он ни на минутку не запамятывает, что он сам находится по эту страну стенки. Он не сооружает облика, словно он оказался на той, второй сторонке, и знает что там и может из того далека посмотреть на наш мир. Оптика Канта — оптика ученого. Его полностью можнож имелось бы именовать Платоном века науки.
Что все-таки мы узнаем о мире вещей в для себя? Чрезвычайно малое, Это — умопостигаемый мир. Он приходит умопостигаемым не в том смысле, что он постигаем (познаваем) мозгом. Как разов навыворот, ничего мы о нем не знаем и знать не можем. Он умопостигаем в том смысле, что его существование не обладает, не может обладать никакого доказательства в опыте и постулируется мозгом. Его скорее имелось бы обзначить как умополагаемый мир. К заключению о его существовании ум прибывает в свойской познавательной жажде, так как он устремляется отыскать заключительные основания познания: То, чо нужно вдохновляет нас выходить за границы опыта и целых явлений грызть безусловное (Указ.соч. Т. 3. С. 89). О мире вещей в для себя мы знаем только лишь одно — он быть может думаем только лишь в качестве основания, безусловного обстановки мира явлений. Потому он в отличие от чувственно воспринимаемого мира, приходящего очень различным, остается постоянно один-одинешенек и тем же (295). Потому что эта безусловность, свойство водиться предпосылкой причинности грызть единственная популярная нам черта мира вещей в для себя, то он приходит вместе с тем миром свободы, ибо свобода и грызть ничто другое как без-условность, случайная причинность. Мир вещей в для себя грызть ноуменальный (от греческого слова noumena, что значит мыслимый) мир. Он лежит на той стороне мира явлений либо необыкновенного (от греческого слова phainomenon, значащего прибывающий) мира и как первичный, безусловный мир, тот или иной мы не знаем, представляет из себя королевство свободы. Та непроницаемая стенка, тот или другой отделяет мир явлений от мира вещей в для себя, тот заключительный предел, достигнув тот или иной ум исчерпывает родные потенциала, грызть таинство свободы.
Как существо чувственное, человек принадлежит миру явлений, включен в поток медли, ничем в этом отношении не выделяясь от каждый второй вещи. Как существо мудрое, он принадлежит умопостигаемому миру вещей в для себя. Человек подчинен необходимости — полностью и без остатка, без какого-или изъятия. Человек волен — и вновь-таки в полном и суровом смысле этого понятия, ибо водиться легким неполностью, с изъятиями нельзя. Закон свободы реален для жителя нашей планеты как мудрого существа, он приходит необходимостью для него как для эмпирического существа. Кант черкает: Ежели мы думаем себя беглыми, то мы выдерживаем себя в умопостигаемый мир в ачестве его членов и познаем автономию воли вкупе с ее следствием-моральностью; ежели же мы думаем себя обладающими повинности, то мы осматриваем себя как принадлежащие к чувственно воспринимаемому миру и, все-таки, также к миру умопостигаемому (297-298).
Кант считает, что свобода и необходимость живет в различных отношениях, они нигде и никогда не пересекаются. Это две различные точки зрения на жителя нашей планеты, две различные его ипостаси. Иной раз мы разговариваем о воле жителя нашей планеты, мы отвлекаемся от факта его причинной обусловленности. Иной раз мы разговариваем о причинной обусловленности жителя нашей планеты, мы без остатка отвлекаемся от факта его свободы. Это предположительно этакие как один-одинешенек и этот же индивидум быть может и отпрыском и папой, но вразных отношениях. Он — отец по отношению к свойскому отпрыску, в данном варианте он выступает как функциональное управляющее начало, поведение тот или иной легко. Он — отпрыск по отношению к свойскому папе и в данном варианте приходит пассивным подчиненным компонентом, поведение тот или другой причинно обосновано.
Итог к тот или иной пришел Кант, не быть достойным истраченных на него колоссальных интеллектуальных усилий. В самом тяжбе он например чрезвычайно элементарную вещь: человек высоконравственен, так как его воля мудра, нравственность владеет для него обязательностью, так как ум заведует ощущениями. Но главный вопросец, каким образом воля останавливается мудрой либо ум волевым, каким образом, разговаривая языком контовской философии незапятнанный ум останавливается практическим, остался без ответа. Наиболее того, Кант признал, что ответить на него невероятно: как незапятнанный ум быть может практическим, — отдать экое изъясненье никакой человечий ум идеально не в состоянии, и все усилия и усердья отыскать экое изъясненье тщетны (308).
Кант начал с безусловной необходимости нравственности и пришел в итоге к решению, что человеческий ум не в состоянии сделать понятным безусловный практический закон (310). В самом тяжбе, обосновать безусловный закон — означает раскрыть обстановки, при тот или иной он нужен, а это противоречит начальному понятию безусловного закона. Соглашение безусловного закона — логический бред, называемый противоречием определения. Потому сама постановка вопросца о том, как вероятны свобода, безусловное и откуда возникает обязательность нравственного закона (294), приходит неправомерной, преступной. Как свести точки с баста, как согласовать эти исполнительные суждения Канта с учением о умопостигаемом мире?
Ответом быть может надлежащее утверждение Канта: Понятие умопостигаемого мира грызть, следовательно, только лишь точка зрения, тот или иной ум принужден принять вне явлений, для того, чтоб думать себя практическим (304). Невольно возникает вопросец: не приходит ли все учение Канта о умопостигаемом мире сокрытой драматичностью? Может быть, и в предоставленном случае Кант рассуждает по излюбленному принципу если бы: если б человечий ум попробовал заняться превосходящим его компетенцию вопросцем о том, как вероятна автономия воли, называемая еще добронравным законом, безусловной необходимостью, самоцелью, то он неминуемо пришел бы к бессмыслице умопостигаемого мира.
Все это значит, что добронравный закон не быть может предметом познания и следствием какого бы то ни имелось логического суждения (утверждать обратное — означало бы отрешиться от высоконравственного закона в его безусловности, безусловной необходимости), он приходит — предметом веры, для Канта мудрой веры. Кант не сумел ответить на вопросец, кто приходит творцом восстановленного шедевра. Он правдиво признал, что ответить на этот вопросец невероятно, ну и сам вопросец неправомерен, так как шедевр, о тот или другой речь идет — нечеловеческого происхождения.
Постулаты бессмертия души и существования господа.
Свобода и необходимость — два различных разновидности причинности, — сочиняют взаимосоотнесенные, но никогда не пересекающиеся меж собой ватерпасы бытия жителя нашей планеты. Их можнож сопоставить с наложенными приятель на приятеля параллельными орбитами. Одним словом, Кант развел свободу и необходимость, интерпретировав их как различные измерения один-одинешенек и такого же. При всем этом он представил, что нет реального противоречия меж волей и необходимостью одних и тех же человечьих поступков (301). Противоречия нет, ибо они не встречаются на один-одинехонек поле и в одно период. Противоречия нет даже в том случае, иной раз человек в массу необходимости останавливается ибийцей, ибо в массу свободы он может квалифицировать это близкое деянье как злодейство. Все-таки мысль категорической повелительности высоконравственного закона подразумевает соответствия, соединения меж волей и необходимостью человечьих поступков, иной раз их добронравная чистота дополняется эмпирической оправданностью. Идет речь о соединении добродетели и счастья.
Как по возможности экое соединение? Ежели представить, что счастье и добродетель приводятся в соответствие вместе чем-то третьим (мировым умом, предустановлением господа и т.д.), то это противоречило бы идеи автономии воли. Метко также нельзя помыслить, что мотивы добродетели вытекают из мотивов счастья, ибо основные по определению противостоят вторым. Эти варианты непременно непереносимы. Остается третье вывод, иной раз счастье рассматривается как следствие добродетели. Да и оно невероятно, потому что всякое практическое сочетание обстоятельств и деяний в мире как итог определения воли сообразуется не с нравственными намерениями воли, а со познанием законов природы и физической способностью (445). Не постоянно руки могут достать до того, чего же желает сердечко. Давний, прикованный к инвалидной коляске человек не может воплотить близкое намерение оградить на улице малыша от хулиганов. Погибший на войне парень не сумел позаботиться о родных старенькых родителях, желая он считал это близким длинном. Невозможность этого варианта не приходит безусловной. Деяния по нравственным мотивам полностью могут удовлетворять и аспектам себялюбия как, к примеру, у такого же теснее упоминавшегося торгаша, для тот или иной правдивое ведение дел оказывается и очень доходным. Но чтоб соответствие добродетели как морали как первопричины и первоцели со счастьем как следствием и целью второго ранга имелось нужным, для этого требуются доп обстановки.
Основным договором приходит полное соответствие воли с нравственным законом, иной раз следование нравственному закону исчерпывает все жажды и воля останавливается святой. В случае жителя нашей планеты нечто схожее можнож помыслить только лишь в перспективе безграничного высоконравственного совершенствования, что подразумевает неисчерпаемое существование либо бессмертие души.
Вторым договором приходит способность мудрого существа привести природу в полное согласие со родными практическими основоположениями (458), чтоб параллельно тому как его воля соединяется с добронравным законом природа теснее по близким канонам гарантировала ему достижение счастья. Разговаривая по второму, нужно саму природу преобразовать правильно добронравной задачке. Это по возможности только лишь в том случае, ежели представить существование предпосылки цельной природы, тот или другой берет на себя гарантию соответствие нравственности и счастья. Высшая причина природы, так как ее нужно представить для высшего блага, грызть … Бог (458).
Так в этической теории Канта в добавление к постулату свободы явились два новейших постулата — бессмертия души и бытия господа. Постулат свободы нужен как соглашение происхождения нравственности, а постулаты бессмертия и господа как обстановки ее реализации. Стройку строения этической теории Канта закончилось, оно оказалось на фундаменте и под крышей. Но стало ли оно от этого наиболее надежным?
Постулаты аккуратного практического ума, тот или другой по плану соответственны могли быть укрепить практический ум по сути поставили под колебание его чистоту. Ежели речь вправду следует о девственном практическом уме, то для чего ему необходимы постулаты? Ежели добронравный закон владеет безусловной необходимостью, то не останавливаются ли лишними все поиски критерий его существования? Одним словом, мысль абсолютности морали, значит, что этика не может разыскивать извинения ни в логике, ни в праксиологии. Она сама останавливается для их высшей апелляционной инстанцией. Кант осознавал это. Он определил первотезис людской духовности о главенстве практического ума перед теоретическим. Но самим близким рвением доказать этот тезис он опровергал его.
Можнож, само собой разумеется, еще созидать в постулатах Канта выражение субъективной необходимости жителя нашей планеты как неидеального мудрого существа — ведь постулат грызть необходимая догадка в отношении субъекта для выполнения ее беспристрастных, но практических законов (322). Это — итого едва лишь костыли для экого хромоножки как человек. Но в данном варианте они безуспешно величаются постулатами аккуратного практического ума. Их быстрее надлежало бы поименовать постулатами грязного практического ума.
Нельзя без остатка исключать еще одну интерпретацию постулатов аккуратного практического ума, сообразно тот или другой они как разов из-за того, что не удались, приходят сокрытым запретом на любые суждения о сверхчувственном мире, не считая того, что держится в добронравном законе. Правда, этакому дозволенью мешает серьезность, с тот или другой Кант разрабатывает близкое учение о постулатах. Вроде бы то ни имелось Кант не удержался на возвышению высоконравственного видения жителя нашей планеты. По последней мере, два раза европейская философия поднималась на эту головокружительную вершину и два однажды срывалась с нее. Основной разов это случилось с Платоном. Близким учением о занебесном королевстве как королевстве морали Платон на самом деле подевала постулировал мораль в качестве высшей действительности и тем сменил сам вектор людского. Сейчас теснее вопросцем и темой останавливалась не мирская укорененность морали, а нравственная оправданность самого мира. Вопросец о оптимальном обосновании морали был должен бы трансформироваться в вопросец о нравственных границах и целях познания. Правда, сам Платон этаких решений не сделал. Зачарованный умом, он не мог пойти на ограничение его власти. Чтоб остаться верным гносеологизму, он принужден был прибегнуть к мифотворчеству. Кант повторил духовный опыт Платона. Поднявшись до осознания нравственности как безусловной необходимости, изначальной, всеобщей и общезначимой базы людской духовности, он потом задался целью подвести под нее гносеологические подпорки постулаты аккуратного практического ума.
Разговаривая о непоследовательности Канта в вопросце о соотношении познания и морали, должно признать, что его этический абсолютизм тем более приходит истинным философским подвигом — так сильно он выдавался из корпоративного духа эры. Довольно отметить: недопонимание и критика этики Канта со страны современников и отпрысков сначала и генеральным образом водились ориентированы на автономный принцип этики. Не на разведение вещей как явлений и вещей в для себя, что имелось собственного рода философской клеточкой автономии воли, не на этико-гносеологические оговорки, призванные методом введения постулатов смягчить претензии автономии воли, а на саму автономию воли. Это добро видно на образце клишированных оценок этики Канта.
Некие предубеждения против этики Канта.
Под клишированным восприятием этики Канта водятся ввиду расхожие оценки, ставшие с течением времени устойчивыми публичными предрассудками. При всем этом их нельзя именовать надуманными, ибо они закрепляют заинтересованность на настоящих и специфичных необыкновенностях кантовской этики, но приносят им экую утрированную интерпретацию, в итоге тот или другой искажается само учение — так живописец вытягивает соответствующие черты и выражения живого особы, превращая его в забавную либо злостную карикатуру. Можнож указать, по последней мере, на четыре достаточно всераспространенные стереотипные оценки, располагающие оттенок осуждения; формализм, антиэвдемонизм, риторизм, практическое бессилие.
Под формализмом предполагается тот факт, что добронравный закон в осознании Канта формален, дотрагивается не содержания поведения, а его формы. Кант и в самом тяжбе поочередно выносит за этические скобки все предметное обилие человечьих цельнее, полагая что все принципы морали, основанные на гетерономии, обусловленности воли, приходят ложными. В данной занятию очищения морали от сторонних наслоений он доходит до заключительной точки, сохраняя за ней только форму воления вообще, под тот или другой понимается сама пригодность максимы каждой благой воли к тому, чтоб сооружать самое себя всеобщим законом (288).
Генеральной недочет сведения морали к форме воления усматривается в том, что из нее выхолащивается живое содержание, настоящие характеры. Этика отрывается от психологии, социологии, остальных наук, изучающих жителя нашей планеты. Отсюда и штамп — формализм, призванный выделить некоторую бессодержательность, абстрактно-философское хладнокровие этики категорического императива. В реальности, само собой разумеется, то, что называется формализмом этики Канта, обладает идеально другой смысл.
Кант разыскивает безусловный добронравный закон, тот или иной был бы общезначимым, а скорее: всезначимым. Каждый содержательно определенный принцип неминуемо стал бы не только лишь соединяющим, да и разделяющим принципом, что мы и лицезреем на образце исторически функционирующих нравственных налаженности, предписывающих определенные поступки (какому господу молиться, от какой еды удерживаться, кого считать недругом и т.д.). Общезначимость, задаваемая экими принципами, будет теснее совокупы целых мудрых созданий. Сведя добронравный закон к форме воления Кант расширил духовное место, раскрывающее вероятность людского сотрудничества до масштабов, обхватывающих целых жителей нашей планеты. Вместе с тем он наложил запрет на двуличные пробы, состоящие в том, чтоб личные интересы выдавать за всеобщие, условные цели — за безусловные.
Формальный добронравный закон Канта не так и формален, как это нередко изображается. Ведь он утверждает самоцельность людской личности и ее полную порядочную суверенность. Тем близким формализмом Кант возвышает идею человечности, внутреннего добродетели личности до единственного безусловного принципа воли, безусловного нравственного канона. Этику Канта можнож считать формальной и пустопорожний только лишь в том случае, ежели считать фо рмальными и пустопорожними человечность и свободу.
Антиэвдемонизм этики Канта яявляется продолжением того, что именуется ее формализмом. Европейская этика складывалась и развивалась в решающей ступени как этика счастья. Потому Кант особо подчеркивает, что совместное положение, сообразно тот или иной эмпирические принципы не могут водиться принципами морали, а чувственные побуждения — мотивами длинна, в полной мере касается также к жажде и принципу счастья. Что дотрагивается принципа собственного счастья, — черкает Кант, — то он наиболее итого неприемлем (285). Антиэвдемоническая направленность этики Канта применяется в качестве довода, призванного доказать ее философскую надуманность. В самом тяжбе: может ли рассчитывать на обоснованность и практическую реальность нравственная теория, не рассчитывающаяся с этаким коренным человечьим свойством как с жаждой счастья?
Кант отводит принцип счастья как основание морали по той генеральной причине, что желая жажда счастья свойственно каждому окончательному мудрому существу и обладает совместный нрав (конкретно это и вводило в заблуждение философов), тем более оно базируется на ощущенье наслаждения и в этом смысле приходит субъективным. Не живет единичного беспристрастного закона счастья, понятие счастья никак не описывает то, что каждый считает себе счастьем. Кант отводит принцип счастья из-за того, что он приходит субъективным, случайным. Дальше, эвдемонизм восоздает фальшивую и страшную иллюзию, словно доброе поведение и собственное счастье обоюдно уравновешенны меж собой, по существу потакает человечьим беспомощностям и соц несправедливостям. В итоге мотивы счастья, приобретшие этическую санкцию, подрывают нравственность, размывая границы меж добродетелью и пороком, заменяя деяния по убеждению деяньями по расплаты. Одним словом, добродетель и счастье — понятия в высшей ступени неоднородные. Такая позиция Канта.
Кант разговаривает, что жажда счастья не быть может принципом морали. Но при всем этом он совсем не отрицает ни его масштаб, ни законность. Незапятнанный практический ум не желает, чтоб отрешались от притязаний на счастье; он только лишь желает, чтоб эти притязания не принимались во заинтересованность, коль быстро идет речь о долге (421). То событие, ч

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Posted in Эконовости by with no comments yet.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *